Книга Железный характер Кристианы Морли, страница 85 – Елизавета Соболянская

— Господин Неклюдов, — возмущенно прервала я его речь, — вы слишком увлеклись этим делом!

Он покаянно склонил голову, но я видела, что этот человек не собирается отказываться от своего замысла.

Юнкер проводил меня до комнаты и ушел, пожелав хорошо отдохнуть перед вечерним разбором рисунков.

Я действительно вынула шпильки, с помощью няни сняла платье, обтерлась губкой и легла в кровать, чтобы переждать жару и набраться сил.

В легкой полудреме моя голова продолжила работать, анализируя разговор за столом, так внезапно свернувший на придворных живописцев.

Акварели Гау я нередко встречала в интернете — ими иллюстрировали различные статьи о придворных балах, интерьерах и моде. За столом упомянули его портретные работы и кое-какие живописные “штучки” для Елены Павловны. Например, акварель с дочерьми их высочеств, с которой потом были написаны прелестные миниатюры для “семейной” парюры. Портреты мужа и детей, оправленные в золото, ее высочество носила на браслете, в кольцах и даже в небольшом колье с медальонами.

Получалось, что придворный живописец в середине XIX века — это не только “художник, который пишет по заказу, что велено”, это человек, который регулярно бывает во дворцах и на приемах, чтобы зафиксировать событие или интерьер.

Кроме того, он делает копии своих же работ для дамских альбомов и подарков — помню я изящные акварельные открытки с видами Царского села, которые императрица дарила своим близким.

Романовы вообще любили дарить бедным родственникам свои портреты в невероятно дорогих рамах.

К тому же придворному художнику важно следить за модой, разбираться в орденах и мундирах, вести светские беседы и защищать свои работы перед высочайшими заказчиками.

Сложно. Потяну ли я такое?

С другой стороны, доброе отношение Аглаи и Александры мне не помешает, и если я напишу небольшие их портреты, никто меня в придворные живописцы не определит.

Приняв решение, я провалилась в сон окончательно, а разбудил меня стук в дверь. Придремавшая няня чуть не упала с сундука, но все же пошла открывать, а вернулась ко мне с деревянным ящиком доброй работы.

Под ореховой крышкой прятался настоящий клад — листы плотного шероховатого ватмана и картона, немецкие графитовые карандаши с надписью “Сибирский графит”, коробки с английской акварелью, японская тушь в брусках, беличьи и колонковые кисточки — в связках по размеру, роскошные палитры — из тонкого дерева, керамики и фарфора.

Я замерла от восторга перед всей этой красотой! Сам ящик тоже был чудо как хорош — он раскладывался и становился этюдником на небольших ножках — как раз для работы на пленэре или в гостиной. Кроме красок, кистей и туши внутри нашлись тушечница, сосуд для воды, сосуд для кистей, большой кусок губки и редкая в этом мире новинка — каучуковый ластик для стирания графита!

Право слово, я чуть не запрыгала от радости — так мне надоело убирать карандаш хлебным мякишем!

— Господин Неклюдов велел передать вам с уверением в своем почтении, — передала мне няня. — И если ящик вам не понадобится, вы можете вернуть его обратно в прежнем виде.

Я только вздохнула, понимая, что отказаться от такой красоты просто не смогу.

— Передай господину Неклюдову мое почтение и благодарность, — ответила я довольно громко, понимая, что слуга, а может, и сам юнкер стоят у двери.