Книга Свято место, страница 204 – Тем Гарценштейн

— Погоди. – Флориан приподнял руку, заставляя ее прислушаться. – В бредовых фантазиях, наспех слепленных твоим мозгом, твои родители считали, что у тебя ко мне есть чувства? То есть это была игра рассудка? Я верно понял?

Нам обязательно это обсуждать, – торопливо написала она правой рукой, а левой растрепала волосы, чтобы спрятать покрасневшее лицо.

— Я всего лишь уточнил. Чужие фантазии меня не волнуют. – Она кивнула. Флориан продолжил: – Когда был мелким, воображал хорошую сытую жизнь. А в имении был ключник, так он вечно таскал мне всякую ерунду. – Секунду помолчал, смотря на то, как гаснет желтоватый свет в окнах замка. – А однажды он притащил мне деревянный кораблик. Шикарный. Даже сейчас он бы стоил приличную сумму. Не пойму, откуда у ключника взялась такая отличная игрушка… Может, сцапнул где-то? Я пускал кораблик по лужам, он заваливался набок и тонул, а я фантазировал, как мы с мамой будем плавать на пароходе и греться на солнце. – Сглотнул, чувствуя сухость в горле. – А когда я пришел домой, довольный своими тупыми мечтами, мама уже умерла. Меня… с ней не было, понимаешь? Мечты – это ерунда. Не позволяй им сломать тебя.

Гретхен ничего не ответила. Она слушала его внимательно и никак не могла найти нужные слова. Вздохнув, опустила голову ему на плечо. Можно было написать любую банальность, но Гретхен решила, что иногда касаться нужнее.

Флориан шумно вздохнул и скосил взгляд на ее макушку. Гретхен пахла горькими травами и горячим пчелиным воском. Рыжие волосы щекотали его щеку.

— Так, – решительно произнес он, торопливо осматривая глазами двор, – надо найти уже кучера и убраться домой. Ты только не засни здесь, я ж тебя тащить не стану. – Он поднялся на ноги, и Гретхен, потеряв опору, покачнулась. – Брошу тут, так и знай.

Я ж замерзну и умру.

— Нет, – сказал Флориан очень серьезно. – Ты не умрешь.

* * *

После появления Венца народ помирал много и отчаянно. Поговаривали, что в те страшные голодные годы, когда закрыли княжество, было чуточку проще. Дохли от холода, не найдя себе пристанища, дохли от жара, перебрав паленой водки, купленной с рук. И было бы так дальше, и множились бы гости Августовой Комнаты, да только военные, пожав друг другу руки, усадили на трон молодую княгиню. Но если в мире живых тучи вроде как расступились, горести сгладились, точно сильной рукой провели по всем неровностям, в Комнате становилось хуже и хуже день ото дня.

Августа подметала пол шлейфом длинного серого платья, злилась. Мертвых стало меньше – было бы чему радоваться! И это ладно, всему свое время. Но проблема ведь всегда незрима для простого глаза. Она словно гнильцо в зубе: и так и сяк покрутить надо, чтобы увидеть. И Августа видела. Даже не желая.

Мертвецы, что раньше правильно и расторопно шагали в загробный мир, вдруг стали испуганно озираться по сторонам, таращиться пустыми глазищами, спрашивать. Господи, спрашивать!

Один недавно появился в Комнате весь мокрый, увешанный тиной, как елка на Инталлун гирляндой, встал у окна, глянул во тьму и спросил тихо: «Почему я?» И что отвечать? Августа слышала эти вопросы там, у живых, а тут уже и говорить было не о чем. Терялась, как будто не он умер, а она, и ей теперь идти во тьму.

Нет, мертвые не должны здесь раскрывать рты и тем более хотеть вернуться. Жизнь губительна. Крик младенца – это крик ужаса. Да.