Книга Свято место, страница 51 – Тем Гарценштейн

Генералы начали обсуждать документацию для финансирования. Азаров заметил, что брать деньги, зная о путях дохода, запрещено, а Ферхов захохотал до крупных слез и назвал его лицемером.

Флориан не слышал их, увлеченный эфемерной картиной. Рыжие волосы Густава – огонь, расплавленная медь, красивое лицо Кристины – мрамор ее кожи, изящные черты; цветы в серьгах, цветы в фарфоровой вазе, свежие и пестрые, цветы в лавке на старом рынке, голубые глаза Густава, тонкий лед, на котором так легко упасть, одно накладывалось на другое, время спешно двигалось назад.

Флориан, не закрывая глаз, увидел перед собой Гретхен и тихонько ругнулся.

Интерлюдия

У девочки ярко-рыжие волосы, неумело заплетенные в косы. Она смеялась, широко раскрыв рот, в котором, как бусинки, белели крошечные молочные зубки. Желтое платье сияло теплым, почти горячим светом и терялось на поляне среди одуванчиков. Девочка задрала подол выше колен и бежала ему навстречу. Солнце отражалось в ее сверкающих голубых глазах.

Густаву часто снился этот сон. Просыпаясь, он долго смотрел в потолок, приложив ладонь к вздымающейся груди, и пытался найти в себе хоть какие-то чувства. Пугал ли его этот сон или, как и все прочее, оставался пустой, незамеченной мелочью, что затеряется среди калейдоскопа его жизни?

Когда Густаву было восемь, во время урока кто-то заметил, что парты качаются. Все засмеялись, не поверили. А потом деревянные доски сложились друг на друга, как картонки. Девять учеников погибли в том землетрясении за считаные мгновения, превратились в раздробленные кости, кровавые лужи и одну общую могилу. А он выжил. Выполз из-под завалов и лишь чуть царапнул коленку торчащим гвоздем.

Густав тогда, будучи еще маленьким мальчиком, все понял: другие – картонные фигуры на огромной площади жизни, а он – единственный, кому не нужны ни молитвы, ни заветы. И он удивительно удачливый, живой, хранимый самим собой, потому что бог упрямо молчал и ничего никогда не делал.

Цыганка, в глазах которой отражался огонь, говорила ему: «Вот тебе пророчество: ты будешь успешен во всех делах. Ничто не сможет остановить тебя».

Он заходил в комнату, где тихо скрипели половицы, невесомый тюль цвета топленого молока качался от ветра, окно было распахнуто, из сада доносился яркий аромат цветущей акации, и Кристина Грацевич сидела на кровати в трогательном белом платьице, легкая и невозмутимая, трепетно ждущая его объятий.

Цыганка говорила ему: «Каждая женщина, которую ты захочешь, будет твоей, и любовь получишь, которую сам заслужил».

Сбылось. Господи, ведь сбылось! Густав не знал, что это: веление кого-то сверху, мистика, или, может быть, он – самонадеянный идиот, который с детства был слишком удачлив и поверил в то, что сам внушил себе? Поглядите на меня: я всем владею, и я делаю то, что хочу, и самая удивительная женщина тоже моя, потому что я этого захотел, я этого, черт подери, захотел!

Из-за работы он не сразу заметил перемены в Кристине. Как она располнела, как платье стало туго в груди, и когда она трепетно взяла его за руки и, заглянув в глаза, рассказала про ребенка, Густав испытал только животный страх.

Цыганка, усмехаясь одними губами, шептала ему: «Вот тебе третье пророчество, Густав, твой ребенок тебя погубит».