Книга Свято место, страница 53 – Тем Гарценштейн

— Гретхен.

Если жизнь захочет, их линии пересекутся.

Строгая дисциплина и личный контроль – два резвых коня, что везли дела Густава в гору. Он с детства понял, что ничего нельзя доверить другому, любое мало-мальски важное задание стоит исполнять самому. Как бы услужливы ни были люди, в них всегда сыграет леность, банальное желание скорее избавиться от всех забот. Первое время Густав, еще по молодости, наивности позволял себе, удобно устроившись на благосостоянии супруги, раздавать указы и смотреть на дела словно бы со стороны, но, увы, все шло слишком медленно.

Как-то он ехал со старым слугой и кучером по ухабистой дороге в сторону Денфельда. Они везли в трактир две бочки пряного рома и дюжину бутылок хорошего вина. Густав молча сидел на самом краю повозки и глядел на проскальзывающие мимо деревья.

— Приехали, барин. – Кучер спрыгнул в рыхлый мартовский снег.

Густав встрепенулся. Слуга покатил бочку по дорожке к таверне. Распахнулись тяжелые двери. Сначала Густав разобрал только странный танец: толпа, склоняясь, махала руками и ногами. Одежда их была пестрая и бедная. Густав заметил, что лица женщин измазаны краской, а волосы хоть убраны наверх, но выглядят неопрятно. Вдруг кто-то всхлипнул, и Густав увидел маленькое существо, что трепыхалось на полу, прикрывая себя руками.

— Хозяин здесь? – Слуга внес бутылки, и люди вздрогнули. – Мы по поводу выпивки.

Толпа неторопливо рассосалась, словно потеряла интерес, а существо так и лежало на деревянном полу. Густав взял табурет и, закурив, сел. Существо вдруг замерло, пепел падал у его лица. Густав наклонился и потрогал это жалкое избитое существо с таким пренебрежением, словно пальпировал больную кобылу, размышляя, стоит ли ее пристрелить. Ощупал плечи, одежду, перевернул на спину. Существо вздрогнуло, затрясло головой. С сигаретой в зубах Густав прижал одной рукой его плечо, а второй убрал волосы. Смотрел целую вечность в лицо, так ему знакомое, что не выдержал и отвел взгляд, точно стыдясь и этой вони вокруг, и той ужасной сцены, свидетелем которой стал.

Девочка подняла к нему руки.

Этого не могло быть. Не могло.

Густав взволнованно глянул на ее шею и увидел бледно-розовый шрам. Оранжевый огонь свечи дрожал, словно в такт его тяжелому дыханию. Голубые глаза девочки, покрасневшие от слез, смотрели на него с тревогой, но просили защитить, потому что в ее ничтожном болезненном мире сейчас не было никого безопаснее, чем этот незнакомец. Густав засмеялся.

— Это даже интересно! – Он легко подхватил девочку на руки. В его груди ничего не дрогнуло, только стало немного любопытно.

Так Гретхен встретила своего отца.

Видит бог, он бы бросил ее в лесу: привязал к дереву, как бродячую псину, прострелил бы лохматую голову или цинично ушел прочь, слыша, как она там что-то пищит, немая идиотка, у которой ничего, ничего, господи, нет. Но Густав не мог. Слушал ее сиплое дыхание, стук мелких зубов и не мог, не мог ни разжать руку, ни скинуть девчонку с повозки, ни бросить. Кровь в нем, горячая кровь в ней, единая кровь – все, что делало его человеком, все, от чего он так страстно желал избавиться с самого детства, потому что никогда настоящим человеком и не был.

Густава трясло. Пальцы леденели даже не от холода – от осознания, как же он ее ненавидит. Исподлобья глядел на маленькую тощую девчонку: серая и невзрачная, кости торчат, взгляд блестящий, запуганный, волосы рыжие, лохматые. И это его дочь. Плоть и кровь. Часть самой прекрасной из женщин. Девять месяцев Кристина упрямо, на зло всему, носила ее в себе, а вот итог. Лучше бы девчонка сдохла, когда пуповина обмоталась вокруг шеи, когда повитуха трясущимися руками разрезала эти узы. Лучше бы сдохла. Черт подери!