Книга Тайга заберет тебя, страница 57 – Александра Косталь

В ее семье за следующие полгода не вспомнят об этом. Тома возненавидит Елену Федоровну, будет пререкаться и сбегать с уроков без объяснений, а учительница ни разу не настучит родителям, словно будет чувствовать вину. Отец больше не сунется в соседский двор. В какой-то момент Тома даже перестанет видеть Настю, как напоминание об этой ситуации, и начнет жить как раньше.

Но потом отец уйдет на зимовье и не вернется. Тогда мать достанет отцовское ружье и пойдет в дом Елены Федоровны.

Над поселком прогремит четыре выстрела, но все они не достигнут цели. Она сама попытается сжечь соседей, но и эта попытка не увенчается успехом.

А через двадцать четыре года уже Тамара Владимировна вернется сюда, чтобы просить у Елены Федоровны и ее матери сделать с ее сыном то же, что когда-то они сделали с Настей.

Просить милости у бога тайги, какую бы цену он ни выставил. Верить, проводить ритуалы, соблюдать все обычаи. Жить так, как Тамара всегда презирала.

У нее отлично отпечаталось в памяти, как выглядела Настя перед их отъездом. Живая, здоровая, счастливая. Отец пал жертвой ради нее, и Тамара готова принести такую же.

Только бы Слава жил.

Настенька с псом исчезли, и кровавые пятна на снегу вместе с ними. Варя оглянулась, но не заметила вокруг ни единой души. Даже в ее собственном доме не горел свет, создавая чувство полного опустошения.

Она не сразу поняла, что плачет. Только когда по привычке попыталась утереть влагу с лица и ощутила, как пальцы прожгло болью.

Порез от лезвия оказался сущим пустяком – при свете фонаря Варя смотрела, как мелкие раны после встречи со стеклом кровоточили на ладонях. Попробовала почистить снегом, но кровь только выступила с новой силой. От боли хотелось кричать, но она закусила губу, сдерживаясь. Она сжала обеими ладонями шарф и разрезала его ножом на две части. Одной плотно перевязала правую руку, другой – левую. Вязала на совесть, так что едва чувствовала собственные пальцы. Хотя дело могло быть и в морозе, становящемся почти невыносимым с каждой минутой нахождения на улице.

Варя опустилась на снег, ощупывая локоть и колено. От прикосновений становилось больно, кожа припухла, однако не настолько, чтобы говорить о переломе. Всё эти сваи у домов – прыгала бы с первого этажа обычного дома, обошлась бы парой царапин.

Идти было тяжело, однако она поднялась и стала осматривать калитку. Замок был с обратной стороны, и единственным способом выбраться отсюда оказалось перелезть через забор.

Варя нервно усмехнулась, проверяя опору поврежденной ноги и сгибаемость ладоней, и взвизгнула.

— Чтоб вас…

Она злилась одновременно на себя за беспомощность и физическую слабость, на мать за то, что втянула в это Славу, на старуху Ирину за ее ритуалы, на весь этот чертов поселок! Если бы ее семья осталась на юге, все было бы как раньше!

Слава. Вот ради кого ей нельзя опускать руки. Даже если от рук этих остались лоскуты. Варя зацепилась за эту мысль мертвой хваткой и продолжала повторять ее, пока сжимала прутья забора пальцами, забираясь наверх. Когда прыгала в сугроб и чувствовала, как больная нога вот-вот подвернется.

Она бросилась к собственному дому, на ходу вытаскивая ключ и дрожащими руками вставляя его в замочную скважину. Три поворота, но дверь не поддалась – кто-то изнутри закрылся на ночник. Черт, черт, черт!