Книга Сначала повзрослей, страница 30 – Маша Малиновская

Первое, что делаю, когда вхожу, это прибираюсь. Ксюша оставила после себя настоящий беспорядок — бумажки от конфет на столе и диване, кружка на столике грязная, ещё одна тарелка от борща, но эту она уже не удосужилась убрать в посудомойку. На диване смятый плед, тапочки валяются, шторы сдвинуты, и окно зияет.

Совсем не хочется, чтобы Герман Васильевич подумал, что это я такая засранка. Он ведь и не в курсе, похоже, что его дочь приходила к нему домой школу прогулять. А пытаться оправдываться я не собираюсь — некрасиво это, да и не привыкла.

Поэтому затягиваю волосы повыше в пучок, переодеваюсь и принимаюсь за уборку. В принципе, это не так много времени занимает. Обращаю внимание, что шторы как-то длинноваты, и не стелятся, как нужно по полу, нужно будет подшить их. С разрешения Германа Васильевича, конечно же.

После уборки мою руки и ставлю себе греться еду. Едва только микроволновка издаёт сигнал, в двери щёлкает замок. Интуитивно я вся подбираюсь и выглядываю в коридор.

— Здравствуй, Женя, ты дома уже?

— Здравствуйте, да, — отвечаю. — Я собралась ужинать, вам подогреть?

— Ешь. Я сам.

Аппетит почему-то пропадает. Мне как-то становится неловко тарахтеть ложкой, пока Герман Васильевич моет руки в раковине в кухне, а потом греет себе еду тоже.

— Как прошёл твой день, Женя? — спрашивает после нескольких ложек борща.

— Нормально. На учёбе была. Но первую пару проспала.

— Ну бывает, — пожимает мощными плечами.

— Вы говорили, что-то узнали про Руслана. Расскажете? — решаюсь спросить.

Герман Васильевич откусывает кусочек от ломтика хлеба и жуёт дольше обычного, даже как-то задумчиво, но всё же произносит:

— Для тебя это значения не имеет, Женя, сам разберусь.

Такой ответ не сильно успокаивает, даже наоборот. Но спорить я не решаюсь.

— Тебе не стоит переживать об этом, Женя. Живи, учись, не думай о плохом. Ничего нового ты о Руслане от меня не узнаешь, он по прежнему мелкий мудак и подонок. И я сказал, что разберусь с этим, так что не бери в свою маленькую головушку.

— Спасибо, — киваю.

Поднимаю глаза от своей тарелки и вдруг замечаю у Германа Васильевича над воротником футболки-поло полосу. Можно было бы подумать, что он натёр кожу или оцарапал, но полоска эта… розовая. Неестественно-розовая как для кожной реакции.

Почему-то от мысли, что на его шее женская губная помада, и вряд ли она туда попала от случайного столкновения где-нибудь в толкучке в автобусе, у меня всё в животе поджимается. Неприятно так, с прохладой.

— Я пойду, заниматься нужно, — говорю странным голосом и, быстро вымыв свою тарелку и убрав её на место в шкафчик, ретируюсь.

Закрывшись в комнате, сжимаю заледеневшие руки.

Почему эта полоска губной помады меня так взволновала? Почему сердце стучит так быстро?

Почему его вчерашний образ — обнажённого в каплях воды, преследует, стоит глаза прикрыть?

А что если… если Таня права?

Мысль эта оглушает буквально. Как обухом. Озаряет ядовитым ослепляющим пламенем.

Потому что… кажется… это правда — Герман Васильевич мне нравится. Как мужчина.

Герман

Открываю дверь в машину и сажусь на сиденье. Старая, ещё советская, колымага обиженно скрипит под тяжестью моего зада. Ей на покой бы уже давно, уже изъездилась, а её всё гоняют, бедолагу. Гоняют и чинят, чинят и гоняют.