Книга Золотое проклятье, страница 47 – Мэри Уэбб

— Эко вы наловчились прясть, миссис Фелена, за вами не угнаться!

— А что еще делать у нас на горе? – ответила та низким певучим голосом. – Только прясть да прясть, утром, днем и вечером.

— Но не вечером под Иоаннов день, моя красавица, когда, как я слышала, вам скучать некогда! – съязвила миссис Секстон.

Фелена залилась краской и повесила голову. В ту же минуту сестричек Молл и Сьюки внезапно прорвало, словно обе годами ждали, когда смогут спросить:

— Ах, миссис Фелена, скажите, это правда, что вы отдаетесь трактирщику и танцуете голышом?

Видели бы вы, как рассвирепела их мать!

— Сьюки, Молл! – рявкнула она.

— Достопочтенная мэм?.. – пролепетали дочки, трясясь от страха.

— Руки! – приказала мать.

Нагнувшись к полу, она сдернула с ноги туфельку без пятки (надела бальные туфли ради выхода в свет!) и немилосердно отшлепала дочек по рукам – те аж взвыли от боли. Позже я слыхала, что одна из них вышла замуж за фермера, а другая за бывшего извозчика и обе стали примерными женами. Попробовали бы не стать примерными – их живо научили бы послушанию!

Сестры, шмыгая носом, вновь принялись за работу и сидели тише воды ниже травы.

Миссис Бегилди очень огорчилась, что настроение у всех испортилось. И я попросила Джансис спеть «Зеленую тропинку», чтобы как-то расшевелить наш девичник. Она начала, остальные подхватили – даже Полли, которая через слово кашляла. Фелена выводила мелодию точно и безучастно, жена пономаря миссис Секстон пела громче всех, мама подтягивала дрожащим голоском, а мельничиха миссис Миллер заливалась, словно вылетевшая из клетки птичка. Благодаря нашей разноголосице вперемежку с шумом прядильных колес кухня Бегилди ожила, точно дерево, на которое села стая скворцов. Когда время, отведенное для прядения, подходило к концу, мама предложила спеть «Господь – мой пастырь…», а мне захотелось, чтобы прозвучал еще один гимн:

И пока мы его пели и колеса стрекотали, как козодои в траве, снаружи раздались быстрые шаги, поток свежего воздуха ворвался в комнату, от двери ко мне протянулся солнечный луч – и на пороге возник он: стоял, весь озаренный светом, и смотрел на нас.

— Он! – вымолвила я, как будто не узнать его было нельзя. Я же узнала!

Он стоял в дверях, и я поднялась со своего места в темном конце комнаты, словно он был мой званый гость – только мой.

Как он выглядел? Какой он был? Красивый, обыкновенный? Трудно сказать. Любовь не задает таких вопросов, и на обличье не глядит, и каждую черту в отдельности не разбирает. Когда ты только мотылек в огне его очей, ты разве знаешь, хил он или статен, темен или светел? А Магдалина, которая была под стать Фелене, разве знала, упав к ногам того единственного, кого возлюбила (но не полюбила), похож ли он, сын плотника, лицом на матерь свою или какого он роста и стати? И узнаем ли мы, когда придет наш час предстать пред тем, кто нас сотворил, в каком обличье являет себя Всемогущий? Нет. Лишь трепет сердечный мы ощутим в Его божественном свете. Вот так и я не могла бы сказать, как выглядел тот, кто стоял на пороге; зато могу рассказать, как смотрели на него женщины в кухне Бегилди. Тивви и Полли в изумлении разинули рты. Молл и Сьюки подались вперед (так в зимнюю стужу тянешься к огню), и мать ревниво окликнула их. Миссис Секстон расправила оборки, а Джансис покраснела, сказала «О!», потом развила пальчиком локон и снова сказала «О!». Моя мама ему улыбнулась, ну а Фелена… Фелена впилась в него взором, словно неясыть в добычу.