Книга Ненужная княгиня 2, страница 55 – Алина Углицкая, Елизавета Соболянская

Груня, увидев кровать, чуть не всплакнула от облегчения. Схватила саквояж, принялась раскладывать вещи, бормоча что-то про усталость и «слава тебе Господи».

Я подошла к окну.

Дёрнула раму. Заперто.

Попробовала открыть задвижку, но та не поддалась. Присмотрелась: забито наглухо и, похоже, давно.

Не то чтобы я собиралась лезть в окно второго этажа, но сам факт...

— Княгинюшка, — прошептала Груня, делая большие глаза, — там кто-то есть!

Она указала на дверь. Я прислушалась. Из коридора и правда доносились шаги. Мерные, неторопливые. Туда-сюда. Туда-сюда. Часовой. Даже ночью меня не оставят в покое.

— Не обращай внимания, — отмахнулась я с напускной небрежностью, хотя внутри всё сжималось. — Это для нашей же безопасности. Лучше помоги ко сну подготовиться, устала я больно.

Мне даже удалось вымучить улыбку. И Груня, похоже, поверила, что не о чем переживать. Повеселела, хотя сама была бледной от усталости. Быстро избавила меня от дорожного платья, накинула на плечи капот и разобрала причёску.

Вскоре она уснула, пристроившись на лавке у стены. Я лежала в кровати, слушала её тихое сопение, доносящиеся из коридора шаги, царапанье ветки по стеклу за окном — и тоже изо всех сил старалась уснуть.

Но сон будто проклял меня.

Уставшая до беспамятства, я снова и снова закрывала глаза — а они открывались. Взгляд, как заколдованный, упирался в потолок. Я разглядывала трещины на штукатурке, чуть подсвеченные уличным фонарём, а мысли скакали по кругу, как дикие лошади.

Это был только первый день по суху на пути в Петербург. А сколько их ещё предстояло?

Я боялась думать об этом. Как и о том, где сейчас и что делает Станислав...

Понаначалу я ещё старалась вести учёт времени. Но бросила это гиблое дело где-то после пятой и шестой ночёвки, а потом и вовсе перестала различать, какой сейчас день недели, и просто плыла по течению, подчиняясь чужой воле и дребезжащей карете.

Путешествие из Севастополя в Петербург запомнилось мне дикой тряской, грязью, пылью, насекомыми и практически несъедобной пищей в трактирах.

С точки зрения барона Геккеля я просто капризничала. Отказывалась на стоянках есть грубые жирные щи с кусками варёного сала или кашу из грязной миски. Обязательно обнюхивала каждое блюдо, проверяя его на свежесть, и заставляла Груню кипятить воду, прежде чем налить мне во флягу или в чашку.

Здесь, в южных губерниях, уже приближалось лето, а зима была недостаточно холодной, так что торговцы спешно распродавали остатки мяса «второй свежести», «уснувшую» рыбу или прошлогодние вялые овощи. Я питалась сухофруктами, которые Груня тщательно промывала и размачивала, орехами и сухими бисквитами, которые мне удалось купить по случаю в какой-то лавке.

Такая диета давала достаточно сил, чтобы не падать в обморок, но я была слишком слаба, чтобы возмущаться, пытаться сбежать или строить козни.

Геккель появлялся редко. В основном мною занимался поручик Соколов. Вёл он себя безукоризненно вежливо, но отстранённо. Приносил еду, сопровождал на коротких остановках, каждый вечер проверял, заперта ли дверь моей комнаты.

Я привыкла к нему. Почти как к мебели.

Груня тоже привыкла — перестала вздрагивать при каждом стуке, даже начала иногда перебрасываться с ним парой слов.

Как-то раз он спросил её, не хочет ли она тёплого молока на ночь. Моя служанка покраснела, засмущалась, но молока отказываться не стала.