Книга Ненужная княгиня 2, страница 79 – Алина Углицкая, Елизавета Соболянская

Пасха отшумела, и дни потянулись серой чередой — я уже перестала их считать. Каждое утро просыпалась с мыслью «сегодня», и каждый вечер ложилась с той же.

Вышивала розы: красные, белые, розовые, крестик за крестиком, лишь бы занять руки и не думать. Читала Библию — для того же. Ждала.

Птиц за окном давно не слышала. То ли улетели, то ли я перестала их замечать. Дни шли, а ничего не менялось.

Но на четвёртый день после Пасхи дверь открылась без стука. Я подняла голову от пялец.

На пороге стоял Иван Никитич. Обычно он заходил раз в сутки, спрашивал, не нужно ли чего, и уходил, но сегодня он выглядел как-то иначе. Подтянуто… строго.

Дуняша встрепенулась, поправила передник, а я отложила вышивание.

— Что-то случилось?

Он поджал губы. Без фуражки, сюртук застёгнут на все пуговицы — обычно он расстёгивал верхнюю. Я смотрела на эти пуговицы и чувствовала, как холодеют пальцы.

— Сегодня за вами прибудут, — сказал он негромко. — Велено быть готовой к девяти.

— Куда?

— Всё туда же.

Я ждала продолжения, но он молчал.

— Зачем?

— Вам объяснят на месте, — комендант так и не посмотрел мне в глаза. — Прошу приготовиться.

Он развернулся и вышел, оставив дверь открытой. Я стояла посреди комнаты, сжимая пальцы, и чувствовала, как под рёбрами медленно разрастается холод. Меня уже допрашивали, я всё рассказала. Зачем снова?

Я подошла к окну. Двор был пуст, часовой у ворот, как всегда, перекинул ружьё через плечо. Солнце светило, и от этого света всё казалось обманчиво спокойным — словно ничего не происходит.

А может, решение насчёт меня уже приняли? Ссылка, монастырь, каторга...

Слова Баркова всплыли в памяти, но я заставила себя остановиться. Не гадать, не накручивать — только хуже будет.

— Дуняша, помоги одеться.

Она растерялась:

— Куда?

— Не знаю, но надо быть готовой.

Я достала из шкафа тёмно-серое платье — то самое, в котором ездила на прошлый допрос, разложила на кровати. Дуняша посмотрела на него, потом на меня.

— Это?

— Это.

Я сняла домашнее, бросила на стул. Сорочка, юбки, платье — одевалась молча, чувствуя, как по спине ползёт холодок. Волосы собрала в гладкий узел, никаких украшений, никакой косметики. Пусть видят бледное лицо и тёмные круги, пусть запоминают такой — если есть что запоминать.

— Груня где?

— За обедом пошла.

— Когда вернётся, скажи, что меня увезли. И чтобы не волновалась.

Я села на стул, сложила руки на коленях и стала ждать. Что я скажу? Кто будет спрашивать? Я заставила себя дышать ровно, вспомнила, как стояла перед Барковым, как отвечала. Справлюсь, справлюсь и сейчас. Надо.

В коридоре послышались шаги — не один, несколько. Шли ровно, не спеша, с той уверенностью, которая бывает у людей, знающих: их здесь ждут. Я встала, поправила платье, одёрнула рукава, сделала глубокий вдох — ещё один, но это не помогало.

Дверь открылась. На пороге стоял Строганов, за его спиной — Мерцалов. Те же серые сюртуки, те же пустые лица.

— По поручению его превосходительства. Прошу следовать за нами.

Я кивнула.

— Одну минуту.

Дуняша подала мне плащ и встала у стены, опустив глаза. Но едва я шагнула через порог, как увидела Груню с подносом. Моя камеристка побледнела, заметив мужчин. Руки её затряслись, и посуда задребезжала.

— Княгинюшка?..

— Меня вызывают, — я попыталась улыбнуться. — Не волнуйся. Я скоро.