Книга Ненужная княгиня 2, страница 81 – Алина Углицкая, Елизавета Соболянская

Барков откинулся на спинку стула. Стёкла его очков блеснули, сделав лицо похожим на непроницаемую маску.

Барков откинулся на спинку стула. Стёкла его очков блеснули, сделав лицо похожим на непроницаемую маску.

Советник разглядывал меня так, будто решал, что делать дальше. А я замерла, чувствуя, как воздух в лёгких становится тяжёлым. Мне захотелось рвануть ворот платья, открыть окно и высунуться наружу, подставляя голову мелкому дождику. Но я по понятным причинам не двинулась с места.

— Итак, государь спросит, почему вы бежали от мужа, а не обратились к русскому посланнику в Неаполе или к начальству вашего супруга, — Барков в упор посмотрел на меня. — Что вы ответите?

Я открыла рот, но он поднял руку.

— Не спешите. Подумайте.

О чём тут думать? Посланник? Начальство? Разве кто-то из них интересовался жизнью русской княгини? Ее никто не навещал, не было даже попыток узнать, почему изысканная красавица, фрейлина императрицы перестала появляться на приемах!

В Неаполе Мари была совершенно одна. Ни родственников, ни денег. Шиповскую к ней не пускали, личную горничную убили. Я не собиралась повторять её судьбу.

— Я была беззащитна. Испугана. Я боялась, что муж объявит меня сумасшедшей и что посланник поверит ему, а не мне.

Барков чуть заметно покачал головой.

— Слишком длинно. И слишком эмоционально. Государь не любит, когда ему рассказывают о страхах. Ему нужны факты. Скажите так: «Я была одна в чужой стране. Муж лишил меня средств и объявил душевнобольной. Я не могла быть уверена, что русский посланник не исполнит его просьбу и не поместит меня в лечебницу».

Он сделал паузу.

Я хотела возразить, что Мишель объявил о моём сумасшествии позже, когда я уже сбежала. Но поняла, что лучше не спорить. В конце концов, какая разница, когда это случилось?

— Это подчеркнёт безвыходность вашей ситуации, а так же отсутствие умысла против мужа, — добавил Барков, видя, что я колеблюсь. — Вы не бежали — вы спасались. Понимаете разницу?

Я кивнула.

— Хорошо. Повторите.

— Я была одна в чужой стране. Муж лишил меня средств и объявил душевнобольной. Я не могла быть уверена, что русский посланник не исполнит его просьбу.

— Добавьте: «и не поместит меня в лечебницу», — закончил за меня Барков. — Иначе фраза повиснет. Запомните.

Он помолчал, затем продолжил:

— Второе. Государь спросит о письмах. Почему вы писали великой княжне о предсказании, зная, что такие сведения могут поколебать доверие к императорской фамилии?

— Потому что была молода. Глупа, суеверна. Я испугалась за жизнь великой княжны и не подумала о последствиях.

Барков молчал. Потом снял очки, промокнул спинку носа платком, надел обратно.

— Это не годится, княгиня. Во-первых, государь не поверит, что фрейлина императрицы, воспитанница лучшего пансиона, была глупа. Во-вторых, суеверие — не порок, но и не оправдание.

Я сжала руки на коленях.

— Что же мне сказать?

Он выдержал новую паузу, потом добавил тише:

— Женская впечатлительность, княгиня. Горячное состояние. Это прощают.

Политический расчёт — нет. Вы поняли?

Я кивнула.

Значит, мне нужно притвориться слабой, растерянной, почти безумной — какой угодно. Главное, не отдающей отчёта своим поступкам.

— Повторите.

— Я была в горячке после смерти близкого человека. Мне казалось, что если я не предупрежу, на моей совести будет ещё одна смерть. Я не думала о политике, только о душе.