Книга Ненужная княгиня 1, страница 36 – Алина Углицкая, Елизавета Соболянская

Встречаться с князем не хотелось. А от одной мысли, что придется изображать его жену, воспитанную в традициях девятнадцатого века, молча терпеть неуважение и измены — и вовсе становилось противно. Но отказываться от еды я не собиралась.

— А Груня где? — спросила, вспомнив, что уже отправляла свою горничную за обедом.

— Не знаю, барыня, — пробасила Проня. — Она ж теперь старшая у нас, всем заправляет.

Может, и правда занята.

— Ладно, пусть подадут сюда, — приказала я, игнорируя тревожный звоночек. Ничего с Груней не станет, а я если буду так нервничать, то превращусь в параноика. — Мясного побольше, овощей пареных да хлеба ржаного.

От белых булок только бока растут, а мне нужны силы, в том числе и физические. Иначе я развалюсь, каждый раз как подкошенная на пол падать.

— Да разве ж так можно? — служанка вытаращила глаза. — Чтоб вы, барыня, да наш крестьянский хлеб ели?

— И давно ты крестьянкой стала? — парировала я.

По ширококостному, сдобному и белокожему телу Проньки было видно, что она не бедствует, ест досыта и тяжелой работой не обременена. Но она даже не поняла, что это был сарказм.

— Так тятька мой самый что ни на есть крестьянин, крепостной, и мамка тоже. А меня вот, барин наш в город взял. Потому что я грамоте учена.

— И где же училась? — я с сомнением глянула на нее.

— Батюшка Афанасий в церкви учил буквы писать, — она аж зарделась от гордости. — И читать святое писание.

— Тогда прочти, что здесь написано.

Я протянула ей томик Пушкина. Мне в самом деле было любопытно, чему там Пронька научена. Однако чуда не случилось. Она едва смогла по слогам прочитать название поэмы, да еще перепутала ударения. Но выглядела необычайно довольной собой.

— Ясно, — вздохнула я. — Иди уже. Если увидишь Груню, скажи, чтоб ко мне немедля зашла.

А сама с письмами, которые скрывала в складках платья, уселась в кресло возле камина.

Кресло стояло удобно, спинкой ко входу. Так что если кто и войдет без стука, я успею письма прикрыть подолом. А потом можно их обратно за портретом спрятать. Если там до сих пор не нашли, то и не найдут.

Писем всего было пять, и каждое пронумеровано, видимо, самой Марией Березиной. Бумага хранила едва уловимый запах духов, чернила местами размазались от неосторожного движения руки.

В первом великая княжна в самых нежных выражениях писала “chère Marie”, что матушка ее, Александра Федоровна, вновь приболела и собирается ехать на воды, а по пути навестить своих родственников в Баварии. Мария Николаевна будет сопровождать “maman”, а чтобы не скучать дорогой, очень просит свою “précieuse amie” попроситься в это путешествие. Конечно, императрица предпочтет взять с собой фрейлин постарше, но если попросить “papa”, то “belle Marie” возьмут в компанию к Марии Николаевне.

Прорвавшись сквозь непривычные обороты речи, любезности и обилие слов и выражений на французском, я поняла, что девушки действительно очень близко дружили. Разница в возрасте у них была всего год, и великая княжна называла Марию Березину не иначе, как "précieuse amie" — драгоценная подруга.

Второе письмо показало, что у юных заговорщиц все получилось. Император не отказал любимой дочери, так что великая княжна писала подруге, чтобы сговориться о количестве платьев и тех местах, которые стоит посетить.