Книга Маг, запирающий страны, страница 43 – Aki

Люди, всё ещё находящиеся в шоке, зашевелились, тупо подчиняясь знакомому ритму приказов.

Климов остался сидеть, глядя на то место, где только что висел золотой призрак.

Вассал. Так он теперь назывался. Не командир. Не правитель. Вассал между человечеством и тем, во что оно превратило одного из своих сынов. Между выжившими в бункере и выжившим наверху богом. Между прошлым, которое сгорело, и будущим, которое теперь будет строиться по новым, неведомым Климову правилам.

Он посмотрел на карту. На значок шахты «Альфа-3». Двести тридцать семь человек. Двести тридцать семь душ, которых вырвал из ада то ли бог, то ли чудовище.

«Вы не учли ещё один актив»

Климов горько усмехнулся про себя. Да, они не учли. Они не учли, что самый главный актив — это не консервы, не реактор, не стальные стены.

Самый главный актив — это воля. Воля, которая отказалась умирать. Воля, которая прошла через три ядерных взрыва и вышла по ту сторону жизни и смерти. И теперь эта воля стояла у их порога, ведя за собой тех, кому она дала шанс.

Он поднялся. Делать было нечего. Надо принимать гостей. Принимать новую реальность…

Эпоха Строгости только что вошла в их бункер. И похоже, теперь она будет диктовать условия изнутри.

Полковник сделал шаг вперёд и… Упал на пол, лишённый сил.

Его рассудок, не позволявший себе расслабиться и отдохнуть уже очень долго, наконец-то ощутил присутствие вышестоящего начальства и разрешил себе провалиться в забытье.

Климов уснул мгновенно и спокойно.

Майор Орлов привык считать. Это стало его лучшим оружием и щитом в мире, где всё остальное — логика, мораль, сама реальность — разваливалось на глазах. Сейчас его пальцы, лежавшие на холодном бронированном стекле карантинного блока, судорожно сжимались в такт внутренним вычислениям и леденящему прогнозу искусственного интеллекта.

Двести тридцать семь.

Семьдесят четыре ребёнка младше двенадцати.

Сто три человека с видимыми признаками острой лучевой болезни: недомогание, кровавые подтёки на дёснах, серые, будто припудренные пеплом лица, багровые пятна на теле.

Запасы антирадиационных препаратов есть только на шестьдесят курсов.

Потребление воды после их приёма вырастет на сорок процентов.

Вероятность вспышки инфекции в переполненном боксе — восемьдесят четыре процента.

Цифры выстраивались в жёсткую, неумолимую колонку.

Вывод был прост и ужасен: они не справятся. Половина этих людей умрёт мучительной смертью в течение недели, отравив атмосферу в бункере и добив мораль оставшихся. Вторая половина может быть спасена только чудовищным перерасходом невосполнимых, в нынешних условиях, ресурсов.

Решение, которое подсказывала холодная логика, вызывало тошноту: сортировка.

Три категории: те, кто выживет сам, а таких — единицы. Те, кого можно попытаться спасти, и те, кого нужно изолировать и дать умереть тихой смертью, чтобы не красть кислород у полезных людей.

Орлов смотрел сквозь стекло на эту толпу живых призраков. Они сидели на полу, прислонившись к стенам, обняв друг друга. Многие плакали. Тихо, беззвучно. От них пахло страхом, потом, мочой и чем-то сладковато-металлическим — запахом разлагающихся изнутри тел. Его взгляд, выхватывающий детали как прицел снайпера, остановился на мальчике лет семи. Тот не плакал. Сидел, обняв колени, и смотрел не на него, Орлова, а куда-то сквозь него, в пустоту коридора. В его глазах не было детского ужаса. Было усталое, взрослое понимание. И странное ожидание. Словно бы он знал что-то, что было неведомо остальным. И это знание наполняло его спокойствием.