Книга Маг, разрывающий на куски, страница 81 – Aki

Я отдёргиваю правую руку, прижимая к груди оторванную конечность.

Новая рука замирает в воздухе, растерянная, дезориентированная. Пальцы сжимаются и разжимаются, хватая пустоту. Потом медленно, неохотно, опускаются на колено.

— Не надо, — шепчу я. — Она мне нужна.

Сила не понимает.

Она не создана для потерь. Она создана для накопления, поглощения, присвоения. Отдать кусок себя — для неё это нонсенс. Это предательство. Это измена самой её природе.

Но я не спрашиваю её разрешения.

Здесь только один хозяин. И это я сам.

Я держу свою оторванную руку на весу, рассматривая её, как скульптор рассматривает глыбу мрамора, как ювелир — необработанный камень, как могильщик — тело, которое нужно предать земле.

Пальцы наконец-то перестали дергаться. Они замерли в полусогнутом положении, словно рука всё еще сжимает что-то невидимое. Кожа начинает бледнеть, теряя тот здоровый, золотистый оттенок, который был при жизни. Она становится серой, восковой — цвета смерти, цвета тления.

Но смерть не имеет надо мной власти.

Даже над мертвой плотью, которая когда-то была мной.

Я сосредотачиваюсь.

Вокруг меня магический шторм разгорается до предела. Золотое сияние, минуту назад мирно пульсирующее в такт сердцебиению, теперь бушует, рвётся наружу, выплескивается через край. Оно пытается влиться в оторванную конечность, восстановить целостность, срастить разорванное, вернуть всё так, будто ничего не произошло.

— Нет, — говорю я. — Не восстанавливать.

Пауза.

— Переделывать.

Я беру свою волю — ту самую, что когда-то перекроила реальность под мои желания, ту самую, что создала этот мир из пепла и боли — и направляю её в мёртвую плоть.

Это похоже на попытку вдохнуть жизнь в камень. На попытку заставить танцевать труп.

Это похоже на самую трудную магию, которую я когда-либо совершал.

Рука в моей ладони вздрагивает.

Кожа на ней начинает пузыриться, как от чудовищного ожога, как от кислоты, как от прикосновения раскаленного металла. Золотые нити — те самые, что регенерировали мою культю, те самые, что пытались восстановить разорванное — теперь вырываются из пор оторванной конечности.

Они плетут новый узор.

Кость под кожей трещит, ломается, перестраивается. Я чувствую, как она крошится, как превращается в мелкую пыль, и как из этой пыли, подчиняясь моей воле, вырастает нечто иное — более гибкое, более податливое, но менее человеческое.

Мышцы сокращаются в судорогах, сбрасывая старую форму, как змея сбрасывает кожу. Они скручиваются в жгуты, переплетаются, образуют новые структуры, новые волокна, новые органы, которых не бывает в анатомии человека.

Ногти чернеют, загибаются, удлиняются, превращаясь в нечто, похожее на когти — острые, изогнутые, смертоносные.

Рука больше не похожа на человеческую.

Она тает.

Растекается по моей ладони тягучей, бурлящей массой, которая пульсирует, дышит, ищет себе новую форму. Она течёт между моих пальцев, капает на пол, шипит на холодном бетоне. Она похожа на ртуть, на живую глину, на тот первозданный хаос, из которого когда-то был сотворен этот гнилой мир.

Я чувствую, как моя воля встречает сопротивление.

Не физическое.

Не магическое.

Экзистенциальное.

Эта плоть была мной. Она помнит, какой должна быть. Она помнит тепло кровотока, импульсы нервов, ритм сердцебиения. Она помнит, что была частью целого, и не хочет становиться чем-то иным.