Книга Стрелок: Митральезы для Белого генерала. Несостоявшийся граф, страница 74 – Иван Оченков

— Ничего не помешало. Взял и вылакал, подлец.

— Выпил, что ли?

— Ага. Решил изнутри обработать.

— Понятно. Что тут скажешь, бывает. Ладно, парень он у вас, слава богу, здоровый, крепкий, но на будущее заведите что-то более действенное и менее пригодное к употреблению внутрь. Да хоть настойку йода!

— Вы полагаете, если бы он выпил йод, было бы лучше? – ухмыльнулся Дмитрий.

— А что, мог?

— Да как два пальца… об песок.

— Однако! Ну что же поделаешь в таком случае. Будем лечить, тем более что мадемуазель Штиглиц окружила вашего денщика такой заботой, что лучшего и желать нельзя.

— Вот как?

— Говоря по чести, я поначалу и сам удивился. Но потом Люсия Александровна поведала мне о его поведении во время крушения поезда и прочих обстоятельствах, так что…

— Ладно, доктор, если вы не против, я проведаю этого засранца да побегу дальше. Дел невпроворот.

— Вы поэтому такой нарядный? – иронически изогнул бровь Студитский.

— Что, нравится? – улыбнулся в ответ Будищев, одетый, против обыкновения, в тщательно вычищенный мундир и сапоги, а чехол на кепи просто пугал своей первозданной белизной.

— Очень! Если бы мы не ожидали приезда Михаила Дмитриевича, я бы подумал, что вы собрались свататься к одной из моих подопечных.

— Боже избави! – засмеялся в ответ Дмитрий и пошел к знакомой кибитке.

Внутри импровизированной больничной палаты было чисто и по утреннему времени почти прохладно. Немного похудевший Шматов лежал на деревянной кровати, накрытый вместо одеяла простыней. Завидев товарища, он широко распахнул глаза и сделал попытку приподняться, но тот его остановил.

— Ну как ты?

— Живой покуда, – с постным видом отозвался Федор.

— И кто тебе виноват?

— Простите, Митрий Николаевич. Видать, наказал меня Бог за грехи. Верите ли, спасу нет, как захотелось этого самого, как его… антистрессу, вот.

— Тьфу, блин! Тебе что, кто-то запрещал? Промыл бы раны, а после того лакай во все три горла, пока обратно не польется…

— Не ругайтесь. Я, может, вот-вот богу душу отдам…

— Это вряд ли, – покачал головой Будищев. – Доктор сказал, что ногу тебе оттяпает, и тогда будешь жить… наверное.

— Как это ногу оттяпает? – выпучил глаза Шматов.

— По самые яйца, – охотно пояснил кондуктор, – а может, и вместе с ними. Потому как таким бестолковым лучше не плодиться!

— Да как же это! – резко понялся на кровати Шматов. – Я не согласный без ноги, а особливо без этого… я лучше сбегу!

— Гляди-ка, ожил!

— Чего?!

— Ничего-ничего, лежи. Скоро за тобой придут.

— Шуткуешь? – сообразил, наконец, Шматов, от волнения переставший выкать. – Вот злой ты человек, Граф!

— Ну, раз тебе голову до сих пор не отбил, значит, добрый!

— Напугал, проклятый, – продолжал бурчать Федя, опускаясь на свое ложе. – А я и поверил…

— Другой раз головой будешь думать, паразит. А то пристроился тут в госпитале. Тепло, светло и мухи не кусают.

— Кусают, – печально вздохнул парень. – А еще скучно, даже поговорить не с кем. Карим, ну тот парнишка, что мы в плен взяли, по-русски ни бельмеса. Санитар разве зайдет или госпожа Штиглиц.

— Проведывает, значит?

— Ага. Добрая барышня. Письмо помогла мне написать для Аннушки.

— Письмо? – удивился Дмитрий.

— Ну да. Почта-то работает. Чего же не написать, коли есть кому?

— Вот же, – чертыхнулся про себя Будищев, которому и в голову не пришло написать Гесе или Стеше хоть строчку.