Книга Тигровая лилия, страница 23 – Катерина Зверь

Джемайя мысленно улыбнулась, понимая, что именно делает Первая мать. Она и сама понимала, что Аким Даманаш не будет встревать в этот спор, потому что не имеет права голоса в этом вопросе. Оставался Дейем, которому пришлось бы наступить на горло собственной гордости и попытаться убедить Джемайю в том, что она не так уж плоха, и тем самым искупить все то, что он говорил о ней ранее, за все годы, проведенные ею в Сером углу.

Дейем принял условия этого молчаливого поединка и тоже не торопился открывать рот.

Досчитав до тридцати, Джемайя первой нарушила висящую в зале неуютную тишину:

— Вода утекла – значит, сделка одобрена^[3].

Дейем едва заметно выдохнул. Счет в этом поединке остался в его пользу – он смог сохранить лицо, и никто не посмел бы укорить его за то, что он предоставил Первой матери решать на правах старшей принять окончательное решение. Судя по глазам Руйо, она тоже это поняла – и не одобрила такой уловки. Но материнский выговор решила придержать до лучших времен.

— Хорошо, – проговорила Первая мать, глядя на Джемайю. – Ступай. Но будь предельно осторожна.

— Спасибо, матушка. – Девушка поклонилась и, развернувшись, направилась было к дверям – но, спохватившись, обернулась.

— Матушка…

— Тебе нужно что-то еще? – откликнулась Руйо.

— Мне могут понадобиться бальзамы или припасы и… – Джемайя на мгновение запнулась, но почти сразу же продолжила: – …оружие.

Ресницы Руйо дрогнули. Она тоже уловила эту заминку. Джемайя мысленно выругала себя за слабость.

В такие моменты она всей душой ненавидела себя и ту дурную кровь, что текла в ее жилах.

— Аким, дай мне планшет, – попросила Руйо. Казначей оторвал от сшитой стопки пару верхних листов и передал Первой матери планшет с чернильницей. Разорвав листок пополам, Руйо небрежно записала на клочке несколько слов и, не поднимая головы, требовательно протянула руку Дейему. Тот вытащил из-за пояса нож. Забрав оружие, Первая мать кольнула острием палец и оставила на бумажке алую точку.

— Возьми. – Руйо протянула записку Джемайе. Девушка благодарно поклонилась еще раз и, забрав бумажку, зашагала к выходу.

К полудню ветер улегся; он с самого утра носился над бухтой, как проказливое дитя, трепал навесы, дергал ветки, стряхивая на головы прохожим скопившуюся на листьях росу, хлопал ставнями, заставляя просыпаться в неурочное время, норовил сорвать с веревок чужое белье – а потом, утомившись от собственных проказ, затих и задремал, пригревшись на солнце.

От земли поднимался теплый воздух, сладко пахнущий сеном и медуницей, деловито жужжали шмели, перелетавшие от цветка к цветку, откуда-то сверху доносились визгливые крики чаек. В Ямарре во время штиля в ноздри начинала бить целая смесь запахов – специй и благовоний, преющих на солнце водорослей и копченой рыбы, цветов и древесных смол, свежей известки на стенах домов и плесени в городских канавах.

Но здесь, наверху, вдали от городской стены, пахло совсем иначе. И, когда ветер не приносил сюда запах моря, можно было и вовсе забыть о том, что оно рядом. Здесь пахло сухой травой и луговым разноцветьем, иссохшим конским навозом, остающимся в дорожной пыли после того, как пройдет очередной караван, болотной тиной, нарастающей в лужах, не успевших высохнуть после дождя…