Книга Только нет зеленых чернил, страница 110 – Наталья Веселова

Дочкины школьные годы тоже неуклонно катились к концу, и за полтора месяца до выпускных экзаменов они скромно отметили совершеннолетие детей: кроме двух Колиных однокурсников, пришли три Дашины подружки – одна из школы (не разлей вода были с первого класса) и две соседские девочки, тоже приличные, красивые как на подбор и на вид умненькие. И паренек один прибежал, Андрей из параллельного, с флакончиком модных духов – скажите пожалуйста! Валерка пригляделась: не влюблен ли? Дочка тоже на парнишку поглядывала с интересом, заметила она, и взволновалась душой: ах, некстати! Экзамены впереди – выпускные, вступительные… Сейчас как закрутит ее первой любовью – и схлопочет тройку по проклятой математике! И по физике, чего доброго… Загрустила мать, загремела на кухне тарелками…

Кончился праздник, прошла ночь, день и еще одна ночь – и наутро Дашенька умчалась в школу рано, едва выпив чаю на бегу и летуче чмокнув мать в поблекшую щеку: «Мам, мне еще к Катьке заскочить нужно, учебник отдать… Ну все, я побежала, пока она не ушла…» Валерия Николаевна даже не обернулась: готовила для гордого Коли-студента любимую его глазунью – боялась случайно желтый яичный «глаз» проткнуть… Через четверть часа в дверь длинно и требовательно позвонили – звонок у них всегда звучал очень хрипло и грозно, да все недосуг было сменить, это ж полгорода объездишь, пока найдешь музыкальный. Она на ходу крутанула колесико хлипкого английского замка, думая, что дочка вернулась за чем-то, сейчас ворвется, как легкий вихрь, схватит забытое и улетит без слов, – но за дверью оказалось трое одинаковых мужчин в костюмах и при галстуках. Валерия ни удивиться, ни испугаться не успела, когда в лицо ей сунули открытую красную книжечку:

— Комитет государственной безопасности. Воронец Дарья Евгеньевна здесь проживает? У нас ордер на обыск и арест.

Он был одним из тех редких счастливчиков, у которых никогда не портятся зубы, а если вспомнить, что когда-то «родился на брегах Невы» – с мягкой, и намеков на целебный кальций лишенной водой, то и вовсе счастье его можно было приравнять к полноценному чуду. Со школьных стоматологических осмотров его неизменно отпускали первым, и он с нарочитой небрежностью шел через строй отчаянно трясущихся и черной завистью пылающих в преддверии обязательной ежегодной пытки одноклассников, часто напутствуемый даже где-то уважительной фразой хищно гремящего железками врача, с сожалением выпустившего ловко ускользающую жертву: «Мне б твои зубы, юноша…» Андрей чуть ли не до старости не знал, что такое кариес, которым пугала простаков агрессивная реклама целебной пасты, а зубами пользовался совершенно негритянскими, какие в России имелись когда-то, наверное, разве что у Пушкина. Во взрослом возрасте он и по десять лет к зубным кабинетам не приближался – с тем же удивительным результатом: вероятно, то была тайная компенсация со стороны справедливой судьбы, вынужденной серьезно подкузьмить подопечному в самом начале…

А вот мягким августом двадцать третьего вдруг проснулся в кромешной тьме от острой, сверлящей, ломящей, дергающей, выкручивающей – со всеми какие ни есть эпитетами – боли в верхней челюсти сзади. Справедливости ради стоило вспомнить, что угрожающе поднывало в той области с самого Нового года – но недоверие победило: как, у меня?! Не может быть! Невралгия какая-нибудь, сама пройдет… Едва дожил до показавшегося невероятно далеким сухого летнего рассвета, как в огненном тумане, ехал по утренней трассе до Пскова, сообразив, что спасет только частная стоматология, которую едва ли можно быстро обрести в родных Пушгорах, – и в восемь часов утра уже полулежал, как приговоренный, словно внутри сияющего белоснежного сугроба, на белом кожаном кресле под острой серебряной стрелой наизготовку взятого доктором, вот-вот готового взвизгнуть и впиться бора… Вдруг увидел, как медсестра передает врачу наполненный шприц, – и взвился в настоящем ужасе: «Нет! Только не укол!»: их он боялся с младенчества – смертно; на цыпочках сбегал с прививок в садике и школе, а потом его отлавливали в каком-нибудь закутке, позорно волокли по коридорам, воющего и упирающегося, грубо заваливали, мелко сучившего ногами в мягких чешках, жестко и больно держали, гремели железом – нет, это ад, ад! «Мне без укола. Я лучше потерплю», – хмуро сказал Андрей, и врач слегка усмехнулся над маской – одними глазами: «Ну-ну…» – Он-то знал, что говорит, изверг проклятый…