Онлайн книга «Только нет зеленых чернил»
|
— Ну-ну… В медпункте тебя покормят… Пошли, Валерка. – И он повел мнимого мальчика в сторону большой, как дом, брезентовой палатки с красным крестом над входом. Лека решила пока не раскрывать своей половой принадлежности, инстинктивно чуя, что с девочкой в таких обстоятельствах поступят гораздо строже, чем с мальчиком: парень – понятно, сбежал на фронт, хочет бить врага, а девчонка? Ей в куклы играть да за мамкину юбку прятаться… — Папка-мамка есть у тебя? – спросил добрый солдат и, увидев, как его подопечный слабо покачал головой, положил Леке на плечо руку, теплую и тяжелую: – А еще кто-то из родных остался? — Была тетя, две недели назад погибла, – пробормотала Лека, тотчас почувствовав, как большая жесткая рука крепче стиснула ее хилые косточки. — Лет-то тебе сколько? – простодушно спросил сержант. – Совсем малой, поди… — Мне почти тринадцать! – с вызовом прибавила себе сразу два года девчонка. — А росточком не вышел… Ну понятно, на таких харчах сейчас разве вырастешь в Ленинграде… – Он помолчал. – Вот и пришли, – и откинул брезентовый полог: – Девчата, принимайте гостя! А я пока пойду по начальству доложу… * * * Она сама не знала, чего ждала. Вероятно, подспудно считала, что за пределами переживавшего род ночного кошмара Ленинграда военные части и тем более аэродромы по-прежнему выглядят так, как в красивых героических фильмах: чистая отглаженная форма, удобные светлые казармы, бравые командиры с ослепительными улыбками… Как Бернес в «Истребителях»… Или Шумский с Гариным в «Эскадрилье № 5»… Но летчиков как таковых – здоровых, не раненых – в БАО видели редко: они жили в помещениях своих эскадрилий и в батальон обслуги прибегали разве что тайком – попытаться наскоро соблазнить приглянувшуюся девушку-оружейницу или укладчицу парашютов… А тем было не до фронтовых амуров: их рабочая смена порой длилась до двадцати часов, летом они и спать ложились на траву невдалеке от самолетов, а во сне стонали от невыносимой боли в распухших руках, которыми набивали пулеметные ленты… Каждая из них ходила под ежеминутной угрозой расстрела: если, полумертвая от недосыпания, забудешь снять предохранитель, то оружие у летчика в бою стрелять не будет, пропадет и летчик, и – что считалось хуже! – самолет… Еле живыми добираясь порой до своей землянки и падая почти замертво на грязный соломенный тюфяк, они ухитрялись еще и пошутить перед тем, как забыться на час-другой: «Ничего… В масле и тавоте – зато в Аэрофлоте!» А бойцы и младшие командиры ходили в линялых, кое-как заштопанных комбинезонах или гимнастерках не по размеру, мылись керосином, более или менее безуспешно борясь с завшивленностью, никто не балагурил и уж тем более на гармошке не играл, матерились, никого не стесняясь, и мужчины, и девушки постарше – причем так сложно и многоколенчато, что восемь изначальных простеньких слов тонули в бурном потоке ошеломительной, с ног сбивающей брани… Эти люди делали невозможное: под постоянными обстрелами, получая почти блокадный паек, – а летчикам под страхом трибунала запрещалось подкармливать своих техников и служащих БАО, – они умудрялись за одну ночь проделать в одиночку или вдвоем такой ремонт в хлам разбитого самолета, какой в мирное время в заводских условиях делали бы неделю целой бригадой. Если стояла зима, то техники, вынужденно работая с приборами голыми руками, лоскутья своей примерзшей к металлу кожи оставляли на деталях и обшивке… Но утром нельзя было ни сдать смену и пойти на перевязку, ни даже недолго поспать: уже возвращались с ночных полетов другие покалеченные машины… Младшие авиаспециалисты, в основном еще недавно девчонки лет восемнадцати-девятнадцати, похожи были на усталых сорокалетних женщин, все как одна курили махорку, чтобы прийти в себя, и заваривали, когда удавалось, чай настолько черный, что по цвету напоминал крепкий кофе. Но награды за героизм здесь полагались только постоянно рискующим собой летчикам: а в чем тут геройство, если просто самолет латаешь или героя патронами и бомбами обеспечиваешь? Никто и не ждал никаких медалей – не в лобовую же атаку ходили! |