Книга Только нет зеленых чернил, страница 40 – Наталья Веселова

Лека прижилась в батальонном медпункте, где была разоблачена буквально в первую же минуту:

— Красотка какая, – встретила ее тогда на пороге веселая санитарка. – Где взял такую, Саныч? Отмыть немножко – и хоть сейчас в кино. Глазищи-то – луп, луп – ресницами…

— Он Валерка… – усомнился Саныч.

— Ну да… Валерия – полное имя… – промямлила Лека, видя, что не утаилась.

Периодически глупую девочку пытались с оказией отправить в тыл, – но пару раз она скрывалась сама, когда приходила и принималась сигналить машина, а потом ее уже стали прятать девушки-санинструкторы, понимавшие, что как сироте ей светит только детский дом, – а там уцелеть может оказаться даже сложней, чем у них в ближнем тылу – при деле и пищевом довольствии, на которое ее ухитрились окольными путями поставить. Валерка – так теперь звали ленинградскую девочку Леку – охотно помогала не знавшим отдыха медичкам: училась накладывать табельные шины, проверять повязки и жгуты, поила раненых чаем с водкой перед отправкой в медсанбат, а местный лазарет, расположенный в полуразбитом здании поселковой школы, с маленькой операционной для легких ранений и травм стал ей почти родным домом… Она сама подогнала под свой сверхмалый размер дареную старенькую гимнастерку, починила и перешила галифе, разрезанные на отправленном в глубокий тыл умирающем худеньком лейтенанте, обзавелась штопаным-перештопаным, но собственным халатиком и косынкой, на которую собственноручно нашила красный крест из обрезков кумача, – и он вдруг стал ко многому ее обязывать… Вскоре Валерка умела морфий с сульфаниламидом готовить к инъекции, подавая военфельдшеру уже готовый шприц, пытливо смотрела, как делают переливание крови через канюлю… Когда в лазарете появился немецкий трофейный «перистон» – синтетический кровезаменитель, именно Валерка больше всех о нем расспрашивала, вникая во все детали, и вскоре лучше врача знала, кому нельзя его переливать, и всегда узнавала у раненых, не больная ли печень… Ее хвалили за толковость и расторопность, а еще замечали особый, не всем данный Богом дар – исключительно легкую руку, умевшую унимать боль и прикасаться к ранам, не усиливая страданий…

— Пусть лучше Валерка… – иногда малодушно говорил какой-нибудь младший лейтенант перед перевязкой, – и взрослые послушно звали ее к пациенту, не зная, что его доверие – лучшая ей похвала.

Правда, Леку долго прятали от комбата – мрачного кривоногого майора, который о ней, конечно, знал, все порывался отправить восвояси и благополучно забывал, как только она выпадала из поля зрения. Но вскоре объявилась у Леки надежная защита в лице неожиданно оказавшегося интеллигентным и мягким человеком батальонного политрука, у которого, когда заболел отитом и ходил на уколы сульфидина, случилась робкая любовь в лазарете – с юной светленькой докторицей Светланой Васильевной, не успевшей окончить последний курс в институте, когда ее мобилизовали, назвали жутким словом «зауряд-врач» и отправили получать клиническую практику в боевых условиях.

Сначала политрук с красивой фамилией Введенский, высокий солидный человек с тонкими усиками и тремя квадратами в петлицах, лишь провожал бойкую девчонку серьезным глубоким взглядом – и сразу отводил глаза, безотчетно хмурясь и на несколько секунд темнея лицом. Лека, все больше отвыкающая от своего детского имени и врастающая в тощую шкуру расторопной всеобщей любимицы и помощницы Валерки, вскоре узнала от санинструкторов причину его неизбывной грусти и немногословия: в Ленинграде чуть ли не сразу же, при первом артобстреле, была убита десятилетняя дочка Введенского вместе с бабушкой – его матерью, а жена умерла давно, родами. Валерка так никогда и не узнала, была ли она похожа внешне на ту погибшую девочку, но то, что политрук каждый раз болезненно вспоминал ее, когда заходил в медпункт к Светлане Васильевне, не вызывало сомнений. И это, конечно, не Валерке, а каким-то образом своей мертвой дочурке, но через другую, живую девочку стал он со временем приносить то кубик синеватого сахара, то круто посоленную черную горбушку, то даже выловленный из своего командирского котелка волокнистый кусочек неизвестного мяса… Странным, словно бережным жестом он каждый раз дважды гладил ее по челке, как коня, и сразу уходил в процедурную, откуда уже через минуту доносилось его ласковое бурчание и сдержанный смех докторицы.