Книга Жена палача, страница 58 – Ната Лакомка

Потому что это был – почти поцелуй. Но не поцелуй! Ах, тётя! Если бы ты задержалась еще на десять секунд…

Прошел день, и ещё один, и ещё, а я не могла забыть встречу с сартенским палачом в ночном лесу, и всё чаще смотрела в сторону рябинового холма. Элайдж Сморрет не попадался мне на глаза, но тётя пару раз упоминала, что видела его, и он спрашивал обо мне. Она всячески расхваливала его, но я лишь рассеяно кивала, выслушивая, какой фьер Сморрет замечательный, добрый и милый.

Потому что стоило закрыть глаза - и я слышала голос мастера Рейнара, чувствовала прикосновение его руки… его губ…

— Когда девушка начинает грустить, есть две причины, - заявила однажды тётя, пощекотав мне нос пуховкой, после того, как я трижды не ответила на вопрос, чего бы пожелала к ужину.

— Какие же это причины? – спросила я, прекрасно понимая, куда она клонит.

— Либо она влюбилась, либо… она влюбилась, - засмеялась тётя, довольная своей шуткой.

Я улыбнулась, но ничего не ответила.

Влюбилась ли я? Что такое любовь? Разве это то, что я чувствую к сартенскому палачу? Нет, я прекрасно понимла, что никакой любви между нами не может быть никогда. Я прекрасно отношусь к нему, я уважаю его и восхищаюсь им, но полюбить изгоя?.. Это мучительно, это страшно. Это все равно, что воспылать страстью к прокаженному – заведомая смерть.

Я вздрогнула от такого чудовищного сравнения.

Но почему, когда я думает о мастере Рейнаре, в груди всё начинает гореть? И начинает гореть тело, словно он снова исцеляет меня наложением рук?

— Это молодой Сморрет? – шепнула мне на ухо тётя, пробуждая от воспоминаний о палаче.

Я вздрогнула и ответила с негодованием:

— Нет!

— Мне казалось, он тебе нравится… - тётя недоумённо нахмурилась.

— Давайте-ка испечем на ужин вишневый пирог, - сказала я, не желая продолжать разговор о фьере Сморрете. – Сделаем корж из масляного теста – чтобы получился золотистый и хрустящий!

И пирог получился на славу – в золотистой чаше из хрупкого песочного теста, с начинкой из густого вишневого варенья, посыпанный сверху хрустящей вафельной крошкой.

Я отрезала больше половины и завернула в салфетку, а когда тётя прилегла подремать после обеда, взяла корзину, положила в нее пирог и отправилась за город, к рябиновому холму. Но в этот раз в корзине кроме вишневого пирога лежало еще кое-что – записка. В ней я справлялась о здоровье мастера Рейнара и спрашивала, не нужно ли ему чего-нибудь. Я постаралась написать письмо как можно нейтральнее, в очень простых и ничего не значащих выражениях, чтобы мастер не упрекнул меня в нескромности.

Прогулка не увенчалась успехом – мне никто не открыл, хотя я простояла у дома полчаса, надеясь, что хозяин появится. Но он не появился, и я оставила корзину с гостинцем на крыльце, как делала раньше, а потом вернулась в город.

Я ждала возвращения корзины с замиранием сердца, и на следующее утро бросилась на крыльцо, едва проснулась.

Разочарование постигло меня и во второй раз. Корзины на крыльце не оказалось.

Целый день я ходила, как во сне, ругая себя за невоздерженность. Может, палач посчитал меня слишком навязчивой, нескромной. А может… может, он не умеет читать?.. Или кто-то другой нашел корзину, и письмо не дошло до адресата?!..

На второй день я забеспокоилась еще сильнее, и отвратительно спала, придумывая причины, по которой палач мог посчитать мою запиской издевкой. Но на третий день корзина появилась! Я споткнулась об нее, когда вышла на крыльцо на рассвете. Корзина была прикрыта салфеткой, и я лихорадочно сорвала её, надеясь найти внутри ответное письмо.