Книга Винсент Иванович, страница 126 – Алим Тыналин, Денис Нижегородцев

— Пока нет, — сказал я.

— Но собираешься? Зачем тебе это?

— Это уже мое дело.

Она помолчала, потом заметила:

— Странный способ знакомиться.

— Согласен, — сказал я. — Кстати, меня зовут Винни.

— Айгерим, — ответила она.

— Казахское имя.

— Откуда ты знаешь? — она чуть подняла бровь.

— Я знаю всего понемногу.

— Но откуда? И откуда ты знаешь русский язык? Ты бывал в СССР?

— Это долгая история…

Из переулка мы вышли на авеню. Надземка прогрохотала над головой очередным поездом, и несколько секунд разговаривать было невозможно, только смотреть.

Айгерим смотрела на поезд. Я смотрел на авеню.

Вдоль улицы горели фонари, ранние сумерки октября быстро съедали свет. Из кафе напротив все еще пел Высоцкий, но уже другую песню.

Старик у газетного киоска сворачивал навес.

— Ты давно в Нью-Йорке? — спросил я.

— Полтора года.

— Нравится?

Она подумала, прежде чем ответить.

— Нью-Йорк — не то место, которое нравится, — сказала она наконец. — Это место, где просто живут.

— Хорошо сформулировано.

— Я работаю в магазине, — она кивнула в сторону. — Много разговариваю с людьми. Хочешь — не хочешь, а начинаешь формулировать.

Я усмехнулся.

— Тебе куда? — спросил я.

— Вон туда, — она показала в сторону набережной. — Живу в двух кварталах.

— Пойдем, я провожу тебя.

Она посмотрела на меня.

— Зачем?

— Потому что такой переулок — не последний в этом квартале.

— Ладно, — сказала Айгерим. Без особого энтузиазма, но не особо сопротивляясь.

Мы молча прошли два квартала вдоль авеню. Над головой иногда гремела надземка. Под ногами хрустели листья, которые никто не убирал, в Нью-Йорке это считалось нормой.

Возле многоэтажного дома она остановилась и повернулась ко мне.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что.

— Ты всегда так делаешь? — спросила она. — Ходишь по темным переулкам и раскидываешь хулиганов?

— Не всегда, — сказал я. — Только по пятницам.

Она посмотрела на меня секунду, серьезно, оценивающе, уголки губ дрогнули. Это еще не улыбка, но уже близко к ней.

— Странный ты, Винни-наполовину-итальянец, — сказала она.

— Не впервые это слышу.

Она кивнула и взялась за ручку двери.

— Кстати, если захочешь, — сказала она напоследок, — в субботу здесь проходит рынок, с десяти утра. Я там буду.

Дверь закрылась.

Я постоял еще немного и отправился к набережной.

Брайтон-Бич выходил на Атлантический океан, широкий, серый в октябре, с белыми гребнями на волнах. Набережная почти пустая. Только несколько человек с собаками, двое рыбаков с удочками, да старушка в теплом пальто на скамейке задумчиво смотрела на горизонт.

Я тоже подсел на скамейку.

Где-то там, за горизонтом, была Европа. Еще дальше место, которое я когда-то называл домом. Ленинград, который еще не стал Петербургом. Петроградская сторона, которую я знал наизусть. Кабинет с видом на Неву, который сейчас, в 1978-м, был, скорее всего, чьей-то квартирой или учреждением, но точно не моим кабинетом.

И где-то в этом городе, наверное, уже бегал маленький Гена Рябов. Или вот-вот побежит…

Странно знать, что ты жив, но тебя как бы еще нет.

Волна нахлынула на берег и тут же ушла.

Транзистор у рыбаков что-то тихо играл. Русская речь долетала с набережной обрывками, двое мужчин спорили о чем-то у воды, громко, с жестикуляцией, как спорят о важном.

Нью-Йорк. Октябрь 1978-го. Куда же меня понесет новая волна?