Книга Винсент Иванович, страница 33 – Алим Тыналин, Денис Нижегородцев

— Ну, я не знаю… — Джорджи почесал затылок. Шрам над его левой бровью побелел — верный признак напряженной работы мысли. — Просто ты какой-то… не такой стал. Раньше ты был… ну, Винни. Нормальный парень. Мог по морде дать, мог выпить за троих, мог девку за задницу схватить прямо посреди бара. А сейчас…

Он сделал паузу. Я ждал.

— Сейчас ты разговариваешь как… — Джорджи пощелкал пальцами, подбирая сравнение, — как тот мужик из телевизора. Ну, который ведет шоу. Где люди приходят и рассказывают свои проблемы, а он сидит, кивает и говорит умные слова. Как его… не помню.

Фил Донахью. Вот кого он имел в виду. Шоу «Донахью», первое дневное ток-шоу на американском телевидении. Запустилось в шестьдесят седьмом, к семьдесят восьмому уже было безумно популярным. Я знал об этом не из воспоминаний Винсента, а из собственного профессионального интереса: в свое время писал статью об эволюции публичного психологического дискурса.

— Ты сравниваешь меня с ведущим ток-шоу? — я усмехнулся. — Джорджи, ты выпил больше, чем я думал.

— Я серьезно, Винни! — он даже пиво отставил, что было верным признаком того, что дело не шутка. Джорджи и пиво расставались только в двух случаях: когда бутылка пустела и когда он собирался кого-то ударить. Бутылка была полна. — Раньше ты не торговался с Тони. Раньше ты не разводил ирландцев на бабки без единого удара. Раньше ты не садился напротив букмекера и не выносил ему мозг словами. Раньше ты… — он ткнул в меня пальцем, — раньше ты был придурком, Винни. А сейчас ты… не придурок. И вот это меня пугает.

Тишина. За стеной сосед включил телевизор, бубнеж дикторов, обрывки рекламы, приглушенный смех ситкома. На улице проехала машина с громкой музыкой.

Обычные звуки обычного вечера в необычной жизни.

Я оценивал ситуацию. Быстро, как оценивал на сеансах. Джорджи не Анджела, которая заметила перемену на эмоциональном уровне, интуитивно, по-женски. Джорджи не Тони, который почувствовал угрозу своему кошельку и привычному порядку вещей.

Джорджи заметил перемену на поведенческом уровне. Он работал с Винсентом бок о бок, изо дня в день, и его маленький, но цепкий мозг зафиксировал несоответствие: этот Винни не равен тому Винни. Как бухгалтер замечает расхождение в копейку, которое ускользает от директора.

И это было опасно. Потому что Анджелу можно было отвлечь нежностью, Тони результатом, а Джорджи… Джорджи прост. Простые люди либо принимают объяснение, либо нет. Третьего не дано.

— Джорджи, — сказал я, наклонившись вперед и понизив голос, — ты помнишь, как Толстяк сказал, что я иду ко дну?

Напарник кивнул, настороженно.

— Он был прав. Я шел ко дну. А на дне, знаешь что? Там либо утонешь, либо оттолкнешься. Я оттолкнулся. И если для этого мне пришлось включить голову — ну, извини. Кулаки у меня никуда не делись, — я поднял руку и сжал кулак, и рука Винсента сделала это убедительнее любых слов: стокилограммовый кулак с разбитыми костяшками и татуировкой-крестом на запястье. — Но одними кулаками пятьдесят тысяч не вернешь.

Джорджи смотрел на мой кулак. Потом на мое лицо. Потом снова на кулак.

— Мозгоправ… — пробормотал он и усмехнулся. Усмешка была нервная, но в ней проступало что-то похожее на облегчение. Человек получил объяснение, и объяснение его устроило. Не до конца, это я видел по глазам, но достаточно, чтобы тревога отступила на задний план. — Ладно, Винни. Ладно. Может, ты и прав. Может, я просто привык к старому тебе.