Книга Винсент Иванович, страница 34 – Алим Тыналин, Денис Нижегородцев

— Старый я чуть не довел себя до могилы, — сказал я. — Новый я собирается дожить хотя бы до Рождества.

— До Рождества⁈ — Джорджи засмеялся. — С нашей работой дожить до следующей пятницы — уже достижение!

Он подхватил свою бутылку, допил одним глотком и встал.

— Ладно, Мозгоправ. Пойду я. У меня… — он подмигнул, — деловой ужин.

— Деловой ужин в борделе на Мотт-стрит? — уточнил я.

— Эй! Это деловой ужин с элементами культурной программы! — Джорджи натянул ботинки, хлопнул меня по плечу — ладонь тяжелая, как кувалда, — и направился к двери.

— Джорджи, — окликнул я.

Он обернулся.

— Спасибо.

— За что? — он нахмурился.

— За то, что спросил. А не просто решил.

Напарник помолчал. Потом пожал плечами:

— Мы ж напарники, Винни. Напарники спрашивают. А стреляют — чужие.

Дверь захлопнулась. Его шаги загрохотали по лестнице, удаляясь. Я слышал, как он на ходу начал насвистывать что-то, кажется, ту самую мелодию Донны Саммер, которую ловил из чьего-то окна по дороге сюда. Фальшиво, разумеется. Джорджи все делал фальшиво, кроме одного: он был по-настоящему предан. Вопрос кому.

Я подошел к окну. Не потому что хотел посмотреть на улицу, а потому что в квартире стало душно. Открыл створку.

Вечерний воздух Маленькой Италии влетел в комнату, неся с собой запахи: чеснок из ресторана на первом этаже, бензин, чей-то дорогой одеколон, мусорный бак из переулка. Коктейль, от которого Геннадий месяц назад зажал бы нос, а сейчас это привычный аромат дома. Как же быстро мы привыкаем ко всему. Даже к чужой жизни.

Я собирался закрыть окно, когда увидел Джорджи.

Он вышел из подъезда и пошел по тротуару, знакомой, чуть вразвалку, походкой. Направо, к перекрестку. Там, насколько я помнил, можно было поймать такси до Мотт-стрит. Деловой ужин с элементами культурной программы, ага.

Но Джорджи не стал ловить такси.

Он остановился у телефонной будки на углу.

Телефонные будки в Нью-Йорке семьдесят восьмого были повсюду, металлические, со стеклянными стенками, исцарапанными и разрисованными граффити. Некоторые работали, некоторые нет. Эта, видимо, работала, потому что Джорджи вошел, снял трубку и начал набирать номер.

Я смотрел сверху. Третий этаж, угол обзора неудобный, но достаточный. Джорджи стоял ко мне вполоборота. Я видел, как он прижал трубку к уху, как шевелились его губы. Говорил. Не коротко, не «да-нет-перезвоню». Говорил долго, сосредоточенно, с паузами. Слушал. Снова говорил. Свободной рукой крутил провод, нервная привычка, которую я за ним раньше не замечал. Или замечал, но не придавал значения.

Потом Джорджи оглянулся.

Быстро, по-воровски. Через левое плечо, потом через правое. Как человек, который проверяет, не следят ли за ним. Как человек, который делает что-то, чего делать не должен.

Я инстинктивно отступил от окна, хотя на третьем этаже, в темной комнате, он вряд ли мог меня заметить. Но тело среагировало раньше головы. Тело Винсента, которое десятилетиями жило в мире, где любопытство наказывалось пулей.

Через секунду я снова выглянул. Осторожно, из-за шторы.

Джорджи все еще говорил. Лицо у него было… другое. Не то лицо, которое я привык видеть, ворчливое, комичное, простецкое. Серьезное лицо. Сосредоточенное. Взрослое. Лицо человека, который ведет разговор, от которого что-то зависит. И это «что-то» не пиво и не девки с Мотт-стрит.