Книга Нарушители. Память Каштана: темный замок. Память Гюрзы: светлые сады, страница 35 – Елена Ядренцева

Что он сейчас скажет? Что соты сотворять умеет только он? Что классные вещи вообще умеют делать только он и его сын, а остальные им за это подчиняются? За помаду. В интернате он стал бы королём всего – за помаду и за футбольные мячи…

— Да это скучно, – сказал Ференц, – было бы чему учить.

— Скучно?..

Он что, дурак? Скучно сотворять шмотки, и еду, и чёрт знает что ещё?

— Вы когда-нибудь жили в общей спальне?

— Ну, положим, не жил.

— И клетку небось не носили одинаковую.

— Полосочку носил.

— Вы сейчас шутите?

— Да не сказал бы.

Он первым встал, и вытер руки о траву, и двинулся к реке. Невозможно сердиться, когда никто не делает взрослое лицо, не тыкает «я тебя старше, значит, уважай меня». Как у него так получается – казаться своим? Это нарочно?.. Зачем?

Трава, и клевер, и одуванчики, и ромашки были мягкими; к измазанным ладоням липли лепестки и мошки. Карина спустилась к реке – за Ференцем вслед, по глиняным ступенькам, на песчаную отмель. Вода была прозрачная и холодная, и висела над ней зелёная стрекоза.

— Славно, что речка нынче показалась, – сказал Ференц как будто сам себе, и Карина ответила «угу», потому что считала пятна. Яркие которые.

Кровь – раз; когда цветёт что-нибудь в мае – это два, те же одуванчики вечно на весь двор, кросс не пробежишь.

— Держи, – Ференц протягивал ей початок кукурузы, как будто достал прямо из реки. Он умылся, и волосы у лица теперь были мокрые – так он стал ещё сильнее похож на Гюрзу.

Кукуруза уже лоснилась от масла, и блестели на солнце крупинки крупной соли – как водяные капельки.

— Подумал, тебе нужно что-то жёлтое.

— Зачем тогда руки мыли?

— А что, вода посчитанная?

Ну как сказать. Когда она идёт из крана, когда не идёт. Взяла початок, потому что, если не брать подарки, люди потом больше не дарят ничего.

— А что ты в чёрное оделась? Так привыкла к клеточкам?

Можно сидеть на песке, и вгрызаться в кукурузу, и щуриться на воду, и думать, что все эти вопросы – не тебе, не тебе. Да и весь день не твой – украденный у кого-то, кто счастливый, кто никогда не выбил бы дурацкое стекло, кто носит яркое.

— Ну не жёлтое же носить, – сказала вслух, – чёрное круче.

— А я думал, ты под вампира одеваешься. Нет?

Карина промолчала. Прилично ли при хозяине замка – хозяине луга – ковырять в зубах?

— Тогда помада нужна голубая или рыжая. Что-то в противовес.

— Гюрза только красную сотворил.

— А, это его любимая. Что сказать – всем нам есть куда расти.

Они валялись на траве, как будто день был первым днём каникул – и единственным.

— Вы сказали… Я вас подслушала с Алисой, и вы сказали, что я вас возненавижу.

— Да кто его знает, как оно там повернётся.

Как это кто знает, если вы и должны знать? Карина взглянула на Ференца – он валялся на траве, заложив руки за голову, – и в первый раз поняла: он не ответит. Потом она научится это предчувствовать, ещё не завершив вопроса – скрытого или явного.

По небу, над лесом, летела белая птица – ну такая белая, что солнце отражалось от перьев, слепило глаза.

— Ты подумай, – пробормотал Ференц и приподнялся на локтях, – нет, ты подумай. Как я коршунов убрать – так это обязательно, а сами…

— Что?..

— Фу, жирная избалованная птица. Лети сюда! Получишь кукурузы, если мы её ещё не съели.

Жирная птица к ним и правда снизошла и оказалась голубем – самым белым, какого Карина в жизни видела. Потянулась погладить – тот распушил хвост, заурчал. Или у голубей это как-то иначе называется?