Книга Нарушители. Память Каштана: темный замок. Память Гюрзы: светлые сады, страница 32 – Елена Ядренцева

— А, – сказал Ференц, – ты в этом смысле, ну конечно же. Око за око. Нет уж, Карина-свет, никто у тебя ничего не заберёт.

— Как так?

— Вот так. Постой немножко, я договорю.

— А объяснительные я пишу тоже дурацкие!

Он не ответил. Кивнул Семёну, опустился на колени у той же трещины, погладил пол. Покачал головой.

— Боюсь, оно исчезло безвозвратно, – сказал. Как будто ему правда было важно. Как будто ничего грустнее с ним в жизни не происходило. Да ну стёклышко и стёклышко! – Я сделаю другое, но не сразу. Прости, пожалуйста. Ты очень хорошо его держал, кто ж знал, что так получится.

— Я не… – Семён сморгнул, помотал головой. – Я не держу зла.

— Да ну? А мог бы и держать, я бы вот злился. Пойдём, Карина, что-то покажу.

— И вы не будете… ну… чтоб я извинилась?

— А толку. – Ференц протянул ей руку, и пришлось взять, как маленькой. Ладонь у него была тёплая, сухая, в мелких царапинах, – очень надёжная ладонь.

— Вы меня собираетесь сейчас отсюда вышвырнуть?

— Собираюсь, – Ференц кивнул, – часа на два-три.

— Маленьких надо уважать?

— Ты перепутала. Маленьких глупо обижать. Хотя Семён не то чтобы очень маленький.

— Почему глупо?

— Подрался с равным – заработал репутацию. С тем, кто слабее…

— Да я даже не дралась!

— Посмотрел бы, как ты дерёшься с призраком.

— Да он бесит, вообще-то!

— Угу, – Ференц кивнул опять, не глядя на неё. – Ты тоже кого-то бесишь. Давайте все друг у друга станем отбирать любимые вещи.

— Да я не знала, что оно… что навсегда, ну!

— Он так гордился, что может удерживать.

— Да я пыталась всё исправить!

— Да, я заметил. Почему ты вообще к нему полезла?

Ференц держал за левую руку – нераспухшую – и вёл куда-то коридорами. Те, тёмные, не кончались. Бесило, что здесь она не знает каждый поворот – вот тут короткий путь, вот тут на задний двор, и в смену Марии Васильевны можно по два раза подходить за запеканкой.

— А куда мы идём?

— Луг ста цветов.

— А что на этом лугу?

— Да как тебе сказать.

Они шли всё быстрее и быстрее, и голова у Карины кружилась и кружилась. Рука ныла, конечно, но в интернате она бы уже о ней и думать забыла. Как тупо вышло, как обидно это вышло. Там погорела на том же самом, теперь здесь опять…

— У вас разве есть время тут со мной ходить?

— Как видишь, есть, раз иду.

— Хотите, скажу «больше так не буду»?

— Выбивать стёкла из рук? Разумеется, не будешь. Вообще довольно инфантильно – каяться, чуть что.

— Инфанти-что?

— Говорю, перестань извиняться, не поможет. От тебя что, на прежнем месте только этого и хотели?

Ну в целом да – и объяснительных ещё. Пришлось замолкнуть. Если этого так бесит…

— У тебя есть моральный кодекс? Как звучит?

Моральное чего?.. Обычно взрослые начинали так расспрашивать, когда пили на День педагога или всё на том же празднике. У тебя есть мечта? Кем будешь, когда вырастешь?

Карина так увлеклась, мысленно передразнивая все эти вопросы, что сначала зажмурилась, а уж потом поняла – они и впрямь вышли на луг.

Во дворе воздух был не жаркий – тёплый, и ноги быстро пачкались в пыли, даже и в обуви. Здесь никакой пыли в помине не было, зато были ромашки и одуванчики, лютики, и россыпи белой пастушьей сумки, и клевера столько…

— Садись, – сказал Ференц и плюхнулся прямо в заросли травы, – садись, несчастное дитя, и дай мне руку.