Книга Нарушители. Память Каштана: темный замок. Память Гюрзы: светлые сады, страница 31 – Елена Ядренцева

На самой верхушке стопки вдруг соткался – из воздуха – ошейник с шипами.

* * *

Потом она думала: лучше бы пошла другой дорогой. Лучше бы, переодевшись в спальне, пошла бы пробовать босоножки в коридорах, или кривляться в старые зеркала, или смотреть на всех подряд – разинут рот, заметят, что она за красотка, или мимо пройдут? Ох, вот бы Катька удивилась!

Но мысль о Катьке стала роковой. Именно эту мысль Карина несла к Ференцу, а Ференц был неизвестно где, а сам ведь обещал, что у неё получится всех навестить. Когда угодно. Почему бы не сегодня?

Искала Ференца, а натолкнулась на Семёна. Тот застыл у стены, держал на ладони голубое стёклышко. Карина подошла.

— Ты не знаешь, где Ференц?

— Что ты говоришь?

Наверное, он опять питался впечатлениями – сперва глядел на это самое стекло, а теперь на саму Карину, аж рот приоткрыл. Чёлка ко лбу прилипла – это как можно, уже будучи без тела, всё равно выглядеть как дурак? А все с ним носятся…

— Карина, – он спрашивал очень серьёзно, очень старательно, как будто в её имени можно было ошибиться, как в какой-то формуле. – Карина, а зачем тебе шипы?

— Да нравятся, и всё тут. – Будет она ещё ему тут расписывать. – Где Ференц, говорю?

— Ой, я не знаю. Хочешь, поищем вместе?

— Нет, – сказала Карина и повернулась, чтобы идти дальше, потому что со слабаками не любила зависать. Что общего может быть у девчонки в новых босоножках и какой-то мелочи в отглаженной рубашке? И ещё он сегодня был в подтяжках.

— А я хочу с тобой.

— Ну и хоти себе.

Она не повернулась, но он всхлипнул – это пацан-то! – и вот тогда она и шлёпнула его по руке, снизу. Стёклышко поскакало по камням, упало в щель у стенки и исчезло.

— Мы же теперь не достанем! – Семён опустился на колени, прозрачными руками зашарил по чёрному полу. – Зачем ты? Для чего ты? Ты его себе хотела?

— Да ничего я не хотела. – Надо же, что выдумал. – Я просто так ударила.

— Зачем?

Вот заладил: зачем, зачем. Хотела сказать «потому что ты бесил», но плечи у него дрожали, и он никак не мог достать стекло из щели меж двумя булыжниками, так что пришлось огрызнуться:

— Ловить надо было!

— Но я не мог бы поймать, я же три дня учился, чтобы только удержать…

А, точно же, он призрак, он проблемный. Вот стоило умирать, чтобы так блеять?

Карина села на корточки:

— Убери руки, я сама найду.

— Ты, – сказал мальчик-призрак, – ты плохая.

— Ой да ну что ты говоришь! Руки убрал быстро.

Стекло застряло ниже, чем Карина могла бы дотянуться; как дотуда достать? Карандашом?

— Да не реви ты!

— Сама не реви.

— Я и не реву!

Она всё-таки легла на пол и просунула, свесила в щель правую руку, насколько смогла, – клятое стёклышко скользнуло ещё ниже. Свободной рукой врезала по полу, просто от злости, и пол задрожал. Или ей казалось так?

Удар, удар, удар. Волосы в пыли. Стекло поди ещё нашарь, вслепую-то, и шмотки новые изгваздала теперь…

— Ага, – сказали сверху. – Ну и ну. Нет уж, вставай теперь, Карина-свет.

Она чихнула. Там, наверху, в мире нормальных, ничего не испортивших людей, стоял Ференц и обнимал Семёна.

Ждал её.

— Ну, – сказала Карина, – сразу отнимете или сначала отчитаете?

— Что отниму?

— Одежду. Ваш сын для меня это… сотворил.

Почему-то обидно было стоять перед ним вот так – с пыльными волосами, с налипшей паутиной, с распухшей от пропихивания в щель правой рукой. И стекло так и не нашла. На что годишься?