Книга Нарушители. Память Каштана: темный замок. Память Гюрзы: светлые сады, страница 34 – Елена Ядренцева

— У вас у всех там такие понятия? Дай руку, говорю, больно не сделаю.

— Я не хочу.

— А я хочу. Давай, не трать же время.

— Что вам за дело до моей руки вообще?

— Не люблю лишнюю боль, – он поделился, как будто сам только сейчас всё это понимал, как будто бы они курили за проходной. – Она бывает неизбежная, необходимая, но эту мелочь-то зачем терпеть? Как муха над ухом жужжит. Дай уберу.

— А если я себе нос разобью, вы что почувствуете?

— Как интересно, – он всё-таки дотронулся и до костяшек рассечённых, и до распухшей почему-то до сих пор ладони – кончиками пальцев. Щекотно, стыдно. – А если ты нарочно себе разобьёшь нос, я Гюрзу попрошу тебя лечить – и развлекайтесь как хотите.

— Вот спасибо.

Руку он как-то – ну, загладил? Зашептал? Она стала нормальная, не розовая, тонкая снова, и ранки затянулись – даже те, что старые, и не болело больше. А всего-то он пальцами поводил туда-сюда на этом лугу.

— Ты умирала, Карин?

— Если только когда маленькая.

— Нет, насовсем? А Семён умер, и это помнит – так, тебе для сведения.

— А вы мне руку лечите.

— А чем твоя рука ему бы помогла? И твой ошейник мне зачем? Вот если ты стекло поможешь обточить – ещё куда ни шло, а так – смотри на цветы.

— Чтобы плакать и позор?

— Позор – твои учителя. Вот кто внушил, что от помощи нужно шарахаться, те и позор.

— Нормальные они там. Вы бы сами с нами…

— У меня в подчинении драконы, и русалки, и взрослые призраки, и минотавры, например. Почему-то ни на кого из них я не срываюсь.

— Да вы бы видели…

— Смотри, вон там ещё цикорий есть.

От запахов кружилась голова – от запахов, от исцеления руки, от Ференца, который снова говорил «бедная девочка», от сот, которые он сотворил. Тупо из воздуха!

— А вы научите?

— Не всем это дано.

— Что, вы считаете, я отсталая?

— Только ты таковой себя считаешь.

— Ещё Гюрза!

— Гюрза пока к тебе присматривается, а если напускает важный вид, так ты ведь тоже, просто на свой лад.

— А как понять, могу я делать штуки или нет?

— Делать штуки… Время покажет, подожди пока немного.

— Это я в вашем замке буду самой скучной?

— М-м-м, – сказал Ференц, потому что жевал воск, – м-м-м, только не скучной. Да ты попробуй, до реки дойдём – умоешься.

Соты текли – вкуснее мармелада, слаще долгого утреннего сна, слаще каникул. Мёд искрился на солнце. Ференц отломил кусок сот и кусок хлеба – мягкого, пухового – и протянул Карине.

— Что, мёда никогда не видела?

Тот, который Карина ела в интернате, напоминал усталый мокрый сахар или, наоборот, подсолнечное масло: или слишком густой, или какой-то уж совсем бесстыдно жидкий. Здесь мёд как будто сам по себе порождал лето.

— Кусаешь соты. До реки дойдём – умоешься.

— Вы всегда по два раза повторяете?

— Привычка.

Он растянулся на траве, и ни один дурацкий муравей не заполз ему под рубашку; даже шмели не трогали их соты, их мёд. Вот бы Катьку сюда. Вот бы их всех.

— Я к вам чего шла.

— А?

— Я хотела навестить. Вы говорили: сможешь навестить, когда захочешь.

— Да, а ещё я должен тебе пудинг, Гюрза обмолвился. Когда захочешь, но не на следующий же день. Дорога ещё не просохла, погоди немного.

— А вы научите меня сотворять соты?

Какая дорога?.. Почему она просохла? Почему за историю с Семёном и стеклом ей не вломили, а вот – дарят мёд и клевер? Иногда проще ничего не выяснять, а спрашивать о текущем, о заметном; пусть остальное остаётся на обочине, остаётся у берегов, ну а саму Карину понесёт река – дальше и дальше, всё страннее и страннее.