Книга Мальчик и его маг, страница 14 – Елена Ядренцева

Катрин — первая, кто вступилась за него, — вошла нарочито спокойно, будто бы боялась, что он мог на неё кинуться после всего. Села на край его постели прямо в дорожном платье, покрытом каплями росы, и Шандор всё смотрел на эти капли.

— Ну, теперь-то, прелестное дитя, ты сообщишь мне, как тебя зовут?

Он уловил насмешку — сразу же поймал — и не смог ответить с первого раза. Хотелось взять её мокрые ладони в свои и прижать к губам, тереться об них лбом, щеками, всем лицом, но ей наверняка было бы противно. Кое-как неожиданно низким, непривычным голосом он произнёс:

— Шандор, ваше величество.

Она встала и подошла поправить цветы в вазе на комоде:

— Впредь называй меня Катрин.

— Ладно. Катрин.

— Ты должен быть за это благодарен.

Он был благодарен — и за имя, и за то, что кровь его впервые за долгое время не капала в специальный, прикреплённый прямо к запястью сосуд, и самого сосуда не было, а запястья были перемотаны. Он надеялся, что она поймёт — если она захочет крови, он отдаст и так, а если не захочет — он будет служить как-нибудь иначе.

— Отдыхай, Шандор, — сказала Катрин и не улыбнулась — обозначила улыбку так же быстро, как сдувают прядь с лица, — ты мне ещё понадобишься. Бедный мальчик.

Она сказала, он ей нужен. Это здорово.

Яну всегда удивляло, как быстро у людей появляются общие шутки. И дело было даже не в том, что его Марика ушла в поля, и не в том, что они одни из немногих помнили, что было до, а в том, что у них с Шандором оказалось до странности похожее чувство юмора. Когда Катрин говорила своё: «Ты беспощадна к людям», она забыла добавить: «И к себе».

Яна раскачивала традиции потихоньку. Если Шандор прогибался где мог или возражал открыто, если Марика вычеркнула себя из списков ещё раз, то Яна ничего не заявляла. Просто являлась на совет в ботинках, а не в туфлях, потому что мужчинам можно ходить в удобной обуви, а женщине — нельзя, даже если она и королева. Просто однажды оделась на завтрак в мужской костюм. Просто по ломтику отрезала землю от собственных охотничьих угодий и втихую раздавала её вдовам или беженкам — и ведь не то что это изменение политики, я же кукла, а это моя прихоть. А не будете уважать мои желания — возьму и сломаюсь, и тогда вас самих сломает Шандор, и никто ничего не сможет сделать. Она так вжилась в роль упёртой легкомысленной, не ведающей и не желающей ведать, что творит, что однажды выгнала свиту из малой гостиной и рассказала Шандору вот что:

— Я сегодня… ой, не могу… встала молиться, на колени, а вместо этого случайно сделала растяжку.

— И что Арчибальд?

— Сделал вид, что не заметил.

Они хихикали над ним, будто он был строгим учителем, суровым старичком с клюкой, любимым и дурацким одновременно; кошмар как будто выветрился, утратил чёткость, и хоть Шандор и выбрал помнить свой подвал, но делал это про себя. Пришло другое время, другая история. Если бы кто-то из них спросил Арчибальда, помнит ли он, что творил, он бы ответил — о чём вы, друзья мои? — и худшая правда заключалась в том, что он не притворялся бы.

Вообще, конечно, спать с ним было то ещё веселье. Он приходил за полночь, кое-как раздевался, не включая света, и отрубался прямо поверх одеяла. Нас заставляли спать в одной спальне, потому что иначе мы не могли б считаться мужем и женой, а выкупить тогда можно было только родственника. Если какая-нибудь женщина захочет выйти за приговорённого к повешению, его помилуют — вот так и Шандор захотел жениться на мне. То есть сперва меня ему подарили, но потом я поссорилась с Арчибальдом и он чуть было не забрал подарок назад, тем более что и дарил меня не он. И в результате Шандор падал на нашу общую огромную кровать, а среди ночи вскидывался и начинал бормотать.