Книга Мальчик и его маг, страница 15 – Елена Ядренцева

— Ай, зубы, зубы…

— Что с зубами?

— Стали пористыми…

— Руки не надо…

— Стены потекли…

Я не хотела ни о чём об этом думать и обнимала его, пока он не замолкал. Если будить, всё повторялось снова: пальцы шарили по подушке, руки дёргались, весь он то замирал, то уклонялся, то принимался всхлипывать. Я удерживала его в объятиях и говорила: «Тихо, я с тобой», и если он спрашивал, не Катрин ли я, я отвечала: «Да, Катрин, конечно». Самое странное, думала я и гладила его по волосам, самое странное, что днём по нему не было заметно. Ну то есть — нет дураков проживать такое днём, я и сама любила забывать, а всё-таки.

По утрам он просыпался первым, пять минут любовался, как я дрыхну, и говорил:

— Привет, моя хорошая.

Я так ему и не рассказала, что всё помню.

— Ну можно я уже пойду?

— Не-а, нельзя.

Когда ты так смотрел — безмятежно и словно бы сочувственно, и качал головой с таким печальным видом, будто не сам же меня и не выпускал, — мне ужасно хотелось тебе врезать. Но ты же ведь не стал бы уворачиваться — поднялся бы после с разбитым носом или приходя в себя от тычка в живот, и рана начала бы затягиваться сама собой, а ты бы сказал:

— Ой не на то тратишь энергию, сосредоточься.

О, как я не хотел сосредотачиваться. За эти годы я перебрал все актуальные аргументы.

— Мне не положено это мочь!

— Кто это сказал?

— Я никогда не смогу!

— Смог же в прошлый раз.

— Но королям и магии нельзя вместе!

— Поэтому маги вертят ими как хотят. Ирвин, ты маг, окстись. Мой ученик. Магия выбрала тебя.

Я говорил:

— А я её просил?

Ты говорил:

— Я от тебя отстану только тогда, когда ты сможешь меня победить.

Я знал, что не смогу. Было время, когда я ненавидел это чуть ли не больше всего на свете — снова и снова оказываться на залитом солнцем пустом пыльном чердаке и понимать, что ты опять что-то придумал. Сотвори яблоко. Сотвори хлеб. Цыплёнка. Увеличь цыплёнка. Спрячь цыплёнка (я отказался, и он вырос в петуха, и это был единственный раз, когда ты отпустил меня до того, как я выполнил задание). И вот теперь — прояви дверь. Не разнеси в щепки, уж это бы я смог, а прочерти дверь из стены — но для этого надо было перестать на тебя злиться.

Однажды я не выдержал и сказал:

— Вот сразу видно, где ты рос.

Ты как раз медленно сгущал солнечный луч — ещё одна вещь, которую я никогда не смогу, — и сперва аккуратно вылепил из него, как из дрожащего раскалённого стекла, псевдоромашку с заострёнными лепестками, а потом уже повернулся ко мне:

— Ну да, и с кем я рос, тоже заметно. Ты как-то недостаточно чётко выражаешь мысль.

Ты редко обижался, но всегда после этого больно становилось почему-то мне. Больно и стыдно, будто бы я расплакался при всех, и лицо красное, распухшее, совсем детское.

А ещё как-то я сказал:

— Лучше б ты умер в тот раз.

Так можно говорить ребёнку, но мне было уже тринадцать, кажется. Я опускаю тот факт, что для тебя ребёнком пребуду всегда; в тот раз ты сказал:

— А я никогда и не утверждал, что это хорошо, что я жив.

Или вот ещё:

— А я разве когда-то называл себя подходящим объектом для любви?

Нет, ты не называл, но ты им был. Вся моя жизнь была сон и твоё появление, и кто угодно выиграл бы на фоне того сна, а ты ещё и постарался. При чём тут слова.

День, когда у него впервые получилось что-то настоящее, сперва проходил отвратительно, Ирвин помнил. Шандор пришёл пораньше, это было здорово, но вспомнил, что они учили в прошлый раз, а вот это было не здорово совсем. По правде говоря, провести уроки Шандор забывал всего два раза, но Ирвин каждый раз надеялся.