Книга Мальчик и его маг, страница 94 – Елена Ядренцева

— Точно нету смысла?

И показал мне кое-что ещё. Комнату, залитую солнечным светом, и ромашки в вазе. Кресла, в которые даже мне хотелось плюхнуться, светлые, пухлые, как тесто в печи. Маму, которая в одном из них сидела и с очень прямой спиной рисовала ромашки, и отца, который смеялся и держал на руках меня же маленького. И сестра тоже там была и тоже рисовала — быстро, сразу кистью, не намечая ничего карандашом. Рисунок сестры состоял из пятен с бликами, а мамин — из штрихов. Мама погладила сестру по голове.

— Смотри, вот это могло бы случиться, если бы твоя мать направила свою мягкость наружу, а не на Шандора. Если бы лучшее в ней досталось вам.

Всё это было как история, которую я давным-давно забыл, и я сперва протянул к той комнате руку, а потом шагнул внутрь картинки. Сам. Я хотел только посмотреть, как в тот раз с камнями. Твой опекун сказал мне вслед:

— Я так и думал.

На той стороне оказались совсем другие краски — гораздо тусклее. Солнце уснуло в тучах. Отец сказал:

— А это ещё кто?

Мать сказала:

— О боже мой. Я так надеялась, что всё это нас минует. Ты же можешь уйти назад, скажи, пожалуйста?

Глаза у неё блестели.

В тот раз, в подвале, меня никто не замечал и где-то позади маячил кабинет. В этот я обернулся, но позади ничего не было. Мать прижала ладонь ко рту. Маленький я боднул плечо отца и засопел. Сестра сказала:

— Это то, о чём я думаю?

Отец сказал:

— Да уж конечно то! Вечно творится черти знают что. Ты из другой истории, да? Зачем ты к нам? Больше никого не осталось, вот ты и прыгнул?

Мама сказала:

— Это всё равно мой сын, пусть остаётся.

— Конечно, пусть, вернуться-то не может.

Тебя в этой истории вовсе не было. Я смотрел на родителей: для мамы самой явной лаской было похлопать кого-то по щеке. Отец позволял маленькому мне за него цепляться, но никогда не обнимал, как ты. Сестра делала вид, что ей всё безразлично, хотя, наверное, больше всего хотела, чтобы кто-то её заметил и спросил, как дела. Марики я не нашёл. Арчибальд был в отъезде, как мне рассказали. Я всем сказал, конечно, что трон мне не нужен, и отец сказал, что признать меня не может, но во дворце я, так и быть, могу остаться, «пусть гадают». Я не хотел остаться, я хотел назад, но тебя не было, а больше я не знал, кого и спрашивать. Чтобы найти кого-то вроде Илвеса, нужно было добраться до реки; мать сказала: «Какие реки, бог с тобой». Она вся тут была рассеянная, мягкая, какая-то всегда словно испуганная. Рассказывала, что историй всегда несколько. Что раз в эпоху все истории меняются и это называется концом мира, потому что, когда все приходят в себя, что-то всегда становится другим. Кто-то исчезает, кто-то вдруг обнаруживает себя в браке, кто-то на троне, кто-то овдовевшим. Арчибальд, кажется, хотел всё зафиксировать, чтобы мир никогда не обновлялся, но в этой истории так и не решился. Всё начиналось с дворца и заканчивалось в нём же. Русалок тут либо не существовало, либо о них вообще, вообще никто не слышал. О тебе тоже не было даже упоминаний. Я всё возился с младшими, тормошил сестру, и младший я меня избивал, как я тебя когда-то. Его одёргивала мама:

— Нет, Ирвин, ну что ты.

Что-то здесь было лучше, что-то хуже. Чем дальше люди жили от дворца, тем меньше чувствовали смену историй и тем меньше помнили. Короли оставаться в нём были обязаны. Мама вязала кофточки из белой шерсти, и мелкий я их постоянно с себя стягивал. Мне всё чаще казалось, что я сплю, что я в ловушке и что всё не имеет смысла.