Книга Мания Изотова, страница 84 – Настасья Карпинская

Последняя ночь в камере на Мартыновском переулке. Завтра в СИЗО повезут, но, поклясться могу, я даже в ворота не успею войти — снимут меня. И внутри впервые тишина, жуткая, спокойствие, какого никогда в жизни не чувствовал, и смирение полнейшее, совершенно мне не свойственное. Журавлев как-то рассказывал, что когда его в Чечне месили, и он раненый на пузе к своим полз, он богу впервые молился. А я вот не умею, да и неправильно мне к нему обращаться — где я и где он. Мне все равно по другую сторону: слишком много крови на руках и грехов полная панамка, мне с дьяволом хороводы водить и за дела свои расплачиваться.

Уснуть так и не смог. Всю ночь мысли в голове гонял, жизнь свою, словно киноленту, перед внутренним взором прокручивал, а утром дверь камеры открылась, и меня повели.

Бобик почти к самым дверям подогнали, но мне все равно хватило времени в грудь чистого воздуха набрать и машину в конце переулка заприметить. Пришли, суки.

Блик оптики на крыше соседнего здания, и улыбка скользнула по моим губам. Последняя.

* * *

Разговор был долгим и изматывающим. Поверить не могла до сих пор, что мне удалось выпрыгнуть из этого капкана в последний момент. И в то, что Леша передо мной стоит живой и невредимый, тоже не верилось.

— Он тебе письмо просил передать, — произнес, достал конверт из внутреннего кармана куртки и протянул мне.

Открыла, пробежалась взглядом по строчкам, и слезы по щекам побежали. Сама не понимала, отчего. Я столько лет ненавидела Петра, а сейчас в груди щемило с такой силой, что дышать было трудно. Тяжело это, когда ты сквозь свою ненависть человека видеть начинаешь, когда чужая боль изнутри отзывается, когда понимание накрывает, что тоже зло причиняла, тоже ранила. Между нами многое изменилось за последние месяцы, и сейчас я не могла равнодушно воспринимать его слова, последние слова.

Сложила листок и прикрыла ладонью рот, заглушая всхлип. А Леша подошел и крепко стиснул меня в объятиях, прижимая к себе. Обняла его и разрыдалась в голос. Вдыхала его запах, сжимала пальцами его свитер, и напряжение, и страх словно выходили вместе со слезами. Ребенок внутри меня толкнулся, напоминая, что мы здесь не одни. Леша будто тоже что-то почувствовал и положил ладонь на мой живот — толчок повторился прямо в его руку. Замер, задышал часто и, чуть отстранившись, заглянул в глаза, а потом опустился на колено и губами прижался к животу. И слезы снова хлынули из глаз ручьем.

— Кхм, — раздалось неожиданно. Я подняла взгляд на дверной проем, в котором стоял светловолосый мужчина, внешне знакомый — видела в местном ОВД, но имени его не помнила. — Простите, что не вовремя. Лех, я тут пожрать принес и одежду. Ты просил на первое время.

Изотов поднялся.

— Спасибо, Сань.

Уходить не хотел. Смотрел на нее и насмотреться не мог, за руку держал как приклеенный. Но Веру уже клонило в сон — стресс последних дней понемногу начинал ее отпускать, и организм требовал покоя. Сомов выделил ей спальню, а сам переместился на диван.

— Я вот не представляю, Изотов, как ты с женой сейчас объясняться будешь, — произнес он со смешком, разливая по чашкам кофе.

Сашка, наверное, единственный, кого эта ситуация веселила. Я и сам до конца не представлял, но и резину тянуть не собирался.