Книга Соседи. Книга 2, страница 70 – Катерина Драгомирова

Как потрескавшимися, саднящими, оробелыми губами цеплялся за дрожащие, трепещущие, бархатные. Как она цеплялась за него. Запомнит он неутолимую жажду, дрожь в каждой мышце, стучащую в висках кровь, магму в венах, по капиллярам. Разряды по позвонкам. Трясущиеся ладони. Раненые вздохи. Запомнит, как подавалось и обмякало хрупкое воздушное тело, невесомые пальцы в волосах. Как в его руках она слабела и оседала, а он вжимал ее в стену, удерживая лицо в ладонях, как по голой коже рук струились, оплетая, мягкие локоны длинных волос.

Сто лет без поцелуев, без всяких эмоциональных соприкосновений. И вот. Не оторваться от нее.

Трещат, звенят и рассыпаются незыблемые принципы, кипяток бурлит в мозгу и шпарит внутренности, желание гонит кровь. Он же знает себя – выродка, от которого ничего хорошего ни одна девушка не видела. Не может сопротивляться ни себе, ни ей, отказывается слушать слабый лепет возражений головы. Если очень захочешь жить, можно разрешить себе совсем все. Доверять. Привязаться. Любить. Отдавать. Ничего не бояться. Ни о чем не думать и ничего не ждать. Она сказала, что не оставит. Яркие вспышки перед глазами слепят разум, обесцвечивая страхи, выжигая их и превращая в золу.

С неимоверным трудом все же отрывается. Только для того, чтобы заглянуть в глаза и убедиться, что в собственной агонии чувствует ее правильно. Касаясь лбом лба, тяжело переводит дыхание. Ждет. Уля дышит прерывисто и шумно, грудь вздымается часто-часто, она не рвется из рук, не просит отпустить, напротив: жмется, а тонкие пальцы теряются в волосах. В башке одна вата, пылающий румянец на щеках путает сознание, и пунктирные мысли плывут маленькими редкими облачками туда, куда их гонит ветер. Кажется, все эти годы он не жил, кажется, что только-только родился и удивленно взирает на огромный новый мир, где все совсем иначе: ярко, громко, причудливо и осмысленно. Пропускать подобное через себя не приходилось, не доводилось чувствовать даже отдаленно приближенного к сотрясающему лихорадящее нутро. Если любовь проживается так, то он наконец все понял. Она не поддается лечению, а если все-таки да, то он подпишет добровольный отказ.

Пушистые ресницы отбрасывают тени, Уля опустила глаза, температура тела растет, а жалкие остатки воли испаряются. Душистые, ниспадающие волнами волосы щекочут нос, и, чуть отстранившись, Егор осторожно, словно касаясь эфемерной нитки паутинки, заправляет за ушко шелковистую прядь. Теперь же можно разрешить себе так делать, да? Можно обнимать по первому зову сердца и к нему прижимать, можно перебирать волосы и долго смотреть, не боясь быть раскрытым. Можно быть рядом по-новому, прятать ее от всех и в ней прятаться. Закрыть собой от бурь, греться в ее свете, искать нежности и дарить, претендовать… Целовать… Совсем везде… Отдавать. Обладать.

Эти мысли предсказуемо показывает тело, и она, ощущая и откликаясь, порывисто выдыхает и вскидывает ресницы, окутывая дымным взглядом, что преследовал его днем и ночью три недели кряду. Только сейчас в ее глазах не тление, а пожар, и пытаться тушить слишком поздно. Мозг, ворочаясь в черепной коробке со страшным скрежетом, тщетно пытается воззвать своего опьяненного хозяина к остаткам разума, но проблема в том, что разум утрачен без остатка. Мозг пищит что-то про приличия, пытаясь напомнить, кто именно перед ним, но… Он и без подсказок знает, кто перед ним. Она – мягкая, теплая, хрупкая, уязвимая, роскошная, бархатная, сотканная из света и тепла. Она – нежная, невероятно пленительная в собственном оторопелом молчаливом смущении. Она распаляет одним лишь невинным видом, не отдавая себе в этом отчета. Или отдавая? Считывая его замешательство, притягивает крепче… Обвивает руками, пускает пальцы по шее, впечатывается всем телом, тяжелее дышит, заставляет забыть обо всем, забыть себя, свое имя. Полные губы манят, зовут ключицы и ямочка между ними, фарфоровая кожа и треугольный вырез платья. Он ее поймал или она его, неважно.