Книга Соседи. Книга 1, страница 32 – Катерина Драгомирова

Чувство сопротивления заискрило и тут же потухло. То танцы. А то – сосед. Здесь Ульяне пока особо не хотелось маме перечить. Здесь не знаешь, чего ждать. Точнее, вроде как раз таки знаешь.

— Ой, Вадим… Давай лучше ты сам, а? Я подожду, – покачала она головой.

Родительница одобрительно кивнула, показывая, что полностью поддерживает свою дочь. Уля знала, что сию секунду высказать собственное мнение вслух маме мешало лишь чувство такта: в конце концов, этого человека она впервые видит. Да и… с посторонними она в принципе была достаточно любезна. А вот когда дверь за ними закрывалась, тогда-то Уля с Коржиком и узнавали, что глава семьи на самом деле по поводу всего происходящего думает.

Однако на Вадима Улино неуверенное блеяние произвело обратный эффект. Парень перехватил ее руку и вытянул в общий коридор:

— Да ладно тебе, пошли! Там интересно! На пять минуточек!

— Меня не приглашали! – пискнула Уля, предпринимая последнюю тщетную попытку отбрыкаться от сомнительной идеи. Тщетную, потому что по глазам его видела: нет, Вадим не отстанет. Он и впрямь уже все решил.

Казалось, лицо Стрижова вот-вот треснет от растянувшейся от уха до уха победной улыбки.

— А Рыжий специальных приглашений не шлет. Но всем рад!

Музыка:

OLGA KOUKLAKI, Liset Alea – Hollow Lives

Ульяна чувствовала себя крайне неловко. Нет, она неоднократно бывала в соседней квартире, лет до десяти-одиннадцати ходила туда как к себе домой и даже, кажется, в самых общих чертах помнит, как у Черновых там все устроено. Но то было черт знает когда, а с тех пор, как Егор решил исчезнуть из ее жизни, у нее не возникало ни малейшего желания переступать их порог. И любопытство, порожденное недельной давности ситуацией с бабой Нюрой и философскими рассуждениями Тома, повлиять на ее нежелание не могло. Не настолько оно сильное – это раз.

А еще, говорят, от любопытства кошка сдохла – это два. Аргументов в пользу того, чтобы остаться дома, у Ули нашлось бы и на «три», и на «четыре», и на «пять», и на «сто двадцать пять».

Во-первых, и это главное, резкий разрыв детской дружбы породил в душе глубокую обиду на того, по чьей инициативе отношения оборвались.

Во-вторых, было страшно оказаться там и понять, что это место все еще хранит трепетную память о людях, которых давно нет в живых. Не почувствовать их запах, ощутить на своей шкуре ледяное дыхание смерти, осознать вдруг бесповоротно, что жизнь скоротечна, конечна – и конечна иногда внезапно. Ей за ее двадцать четыре года довелось пережить новости о чьей-то смерти лишь однажды – пять лет назад, когда солнечным осенним утром заплаканная мама постучалась к ней в комнату и сообщила о том, что тетя Валя и дядя Артем разбились на тропе в горах, куда из года в год ездили отдыхать. «Сорвались с обрыва». Раз – есть люди, два – нет. В памяти Ульяны та минута навсегда отпечаталась жестокими контрастами: высоким безоблачным небом, щебетом птиц и заливистым детским смехом с дворовой площадки, нарастающим шумом в ушах, зашедшимся сердцем и искаженным гримасой боли маминым лицом. Мир не заметил горя двух семей, миру было все равно. Помнит: Егор тогда пропал из вида с концами. Первые месяцы после трагедии мама еще пыталась донести до него, когда, конечно, ей удавалось отловить его, в тот период вечно пьяного, дома, что у него есть они, что они всегда его поддержат, что он может приходить к ним в любое время дня и ночи – всегда. Но Егор предпочел приходить куда-то еще. Или же отсиживаться в норе. Утверждать наверняка нельзя, потому что о его состоянии и передвижениях никто ничего не знал. Никто не знал, где он – дома или пропадает, не слышал его и не видел, дверь не открывали: как в нее ни молоти, бесполезно. А спустя месяца три или четыре все вдруг резко переменилось.