Книга Соседи. Книга 1, страница 4 – Катерина Драгомирова

Такое восприятие ему только на руку.

— Мяу, – с великим достоинством ответил тот.

— Как жизнь?

«Вестимо, получше, чем у тебя», – проступило на наглой кошачьей морде.

Еще бы! Знай себе спи, жри, гадь, ленись, снова спи, пузо подставляй чесать по настроению. Казалось бы, что еще надо? Но это коты и некоторые экземпляры рода человеческого так считают. А Егор считал иначе. Распробовав вкус жизни, он понял, что от нее надо брать все, на что она соизволила расщедриться, а вот такое унылое существование – это просто преступление против себя.

Впрочем, коту-то не объяснишь. А уж этому коту – тем более: он сделал выбор в пользу человеческой ласки и безопасной, теплой квартиры, хотя у него имеется прекрасная возможность шастать на улицу через балкон, устраивать разборки с нарушителями его территории, покорять кошечек и наводить свои порядки окрест. Но Корж не хочет, возможно потому, что помнит, что когда-то с ним сделали люди. Коржу повезло. Если бы в груди у малой не билось огромное, судя по всему, сердце, не таскала бы она в дом с улицы всех сирых и убогих, на «радость» тете Наде, которая после, охая и ахая, носилась с найденышами по всем местным ветеринаркам и приютам. И тогда почил бы уже Корж наверняка – от мышиной отравы, собачьих клыков или колес автомобиля. Или замерз бы насмерть «в студеную зимнюю пору»^[1].

Родственная душа, на жизнь грех жаловаться обоим.

— У меня тоже неплохо, не гони, – ухмыльнувшись, прошептал Егор. – Спасибо, что поинтересовался.

Они с котом так бы и продолжали играть в эти гляделки, как вдруг со стороны кухни раздался страшный грохот, а спустя пару мгновений послышались тихие жалостливые причитания. И началось! Корж, забирая когтистыми лапами по паркету, тут же дал стрекача в противоположную от звука сторону; Егор, особо не раздумывая, кинулся внутрь. Где в этой квартире кухня, он знал прекрасно: в былое время с матерью провел на ней немало вечеров. Одновременно с ним из своей комнаты с перекошенным от ужаса лицом и круглыми глазами на скорости пробки из-под игристого вылетела малая.

— Теть Надь?!

— Мамочка! Ты в порядке?

Представшая его взору картина озадачила: тетя Надя распласталась на полу – рядом с пачкой соли и опрокинутой табуреткой – и вставать не торопилась.

— Вы целы? – повторил Егор вопрос Ульяны, помогая перепуганной внезапным полетом и пока не оклемавшейся соседке подняться на ноги. Та что-то неразборчивое прокряхтела в ответ, и кажется, это неразборчивое нечто было не для печати. Наверное, ослышался. За эти несколько десятков лет в его голове сложилось вполне определенное представление о Надежде Александровне как об интеллигентной, одинокой, тихой, чуть сварливой, но мягкосердечной женщине, к которой всегда можно обратиться за помощью и ее получить. Воспоминания о единственном случае, когда теть Надя неожиданно продемонстрировала миру темную сторону своей доброты, давно покрылись толстым слоем пыли.

Образ малой за минувшие десятилетия тоже сложился. Он привык к ней – этой девочке, она была частью дома, частью его детства, сначала часто, а затем все реже и реже, все смазаннее мелькая на задворках его собственной жизни и все же продолжая составлять ее пестрый фон.

Вот теть Надя катит перед собой красную клеенчатую прогулочную коляску – на тот момент Егору было восемь, он с семьей только-только сюда переехал. Вот теть Надя ведет трехлетку в белоснежном облаке бантов в сад, а ему, стало быть, девять. Вот он сам ведет ее из сада, потому что тетя Надя не успевает из института. Вот – первый класс, а банты те же, из широких гофрированных лент. Советское наследие. Ему тринадцать. В школе банты заменили яркие – красные, зеленые, желтые, синие – атласные ленты, с которыми, как сейчас помнит, малая постоянно мучилась, потому что они то и дело норовили развязаться. Вот ей восемь или девять, она взрослой себя возомнила и за этим высоко вздернутым носом оказалось так занятно наблюдать, что он перестал отказывать себе в удовольствии лишний раз ее спровоцировать и после наслаждаться ее насупленным видом. Потом извиняться, конечно же, все-таки не чужая. Вот она на лавке сидит и рыдает ему в плечо – всякое бывало. Вот у нее школьный выпускной, вот – вступительные экзамены. Снова выпускной – уже в институте.