Книга Минута до Бруклина, страница 169 – Марк Алонский

Я обхватила себя перепачканными краской руками и с улыбкой закрыла глаза. Ничего не изменилось. С закрытыми глазами было не темнее, чем с открытыми.

(я смогу отлететь окончательно в этой темнице)

(здесь ничто не отбросит тень на мой поиск идола, потому что нет теней в темноте)

И было тихо и хорошо.

Только один предатель внутри меня выл и метался, отрицая такое долго и счастливо.

День и ночь стали первыми исчезнувшими мерилами времени. Вслед за ним пропало само время. Я могла досчитать про себя до шестидесяти, чтобы отмерить минуту, но в этом не было никакого смысла. Мне казалось, что я попала в совершенно иное пространство. Казалось, что я спряталась лучше всех во время игры в прятки, найдя в шкафу потайную дверцу, и про меня забыл весь мир.

Какой мир?

Тот, что иногда прорывался сквозь окружающую меня черноту. Я слышала автомобильные гудки и редко ругань соседей за стенкой. Это немного отрезвляло. Остальное время, пока я не включала свет, чтобы порисовать, я бродила между бруклинских зданий. Я действительно видела их, сначала совсем блеклые, а позже — отчетливые настолько, что я даже чувствовала запах свежей краски, если передо мной возникала новостройка. Старые дома почти не пахли, изредка — сыростью или плесенью. Многоэтажки пахли как элитный спортзал.

Иногда мне становилось чертовски страшно. В такие моменты у меня не выходило пошевелиться. Это было как впасть в дрему с открытыми глазами. Отец рассказывал мне, что никогда не засыпал за рулем, но впадал в оцепенение от усталости. В такие моменты часть мозга продолжает анализировать то, что видят глаза, но тело никак не реагирует на опасность на дороге. Так он однажды попал в аварию, к счастью, не серьезную, но отбившую желание водить по ночам.

Оставшись с постоянной ночью один на один, я поняла, о каком оцепенении он говорил. Я утрачивала саму себя в этой черноте. Кто-то продолжал исследовать ее моими глазами, но от меня оставался лишь крошечный огонек жизни, который, боясь потухнуть, пытался вывести тело из оцепенения. Это было поистине страшное ощущение.

Зато рисунки выходили потрясающими. Я нарисовала свои лучшие работы за это время. Но они по-прежнему никуда не годились.

Темнота завораживала меня. Я так далеко отлетала в своих фантазиях и размышлениях, что рисковала не вернуться, и шла на этот риск осознанно. Ничто, кроме Бруклина, не дарило мне таких эмоций. Я подсела на них и толкала свой рассудок все дальше к зияющей пропасти.

Спать в темноте точно не хотелось. Кажется, что отключалась я совсем ненадолго. Сначала мне снился Салем и почему-то Гвоздика, сумасшедшая соседка из дома родителей. Потом сны прекратились.

Процесс рисования обострился как никогда в плане эмоций. Жар и удовольствие возникали в разных частях тела, а потом соединялись в районе солнечного сплетения, впадали друг в друга, как реки в океан. Каждый раз мне оставалось всего ничего, чтобы нарисовать идеальный Бруклин. Я гналась за своим идолом на максимально доступной мне скорости, крыша за крышей. И каждый раз, как и миллионы попыток до этой, созданный рисунок вдруг тускнел на глазах и увядал, терял все свое очарование. Я не сдавалась и пыталась править его, как пытаются реанимировать умирающего. Каждый новый штрих приводил к испарению эндорфинов, и Бруклин, словно в наказание, забирал с процентами данное взаймы ощущение счастья. Тогда я возвращалась в реальность, в кажущуюся мнимой и иллюзорной действительность, с чувством, что мою настоящую жизнь отняли, и нет ничего более реального, чем невыразимое совершенство, которого я никак не могу достичь.