Книга Минута до Бруклина, страница 222 – Марк Алонский

Когда я открыл глаза, уже облака выигрывали меня в догонялки. Я попробовал плыть — ко мне вернулся контроль. Кажется, течение оборвалось, оттащив меня на огромное от берега расстояние. Стараясь не задумываться о том, как далеко от меня спасительное мелководье и на какой глубине нахожусь, я поплыл в сторону, параллельно берегу. Я рассчитывал, что зона течения окажется не широкой, и я смогу выплыть из нее, а после — благополучно вернусь на сушу.

Так и вышло.

Я выбрался на берег совершенно без сил и вдали от Евы, вышел из воды на негнущихся ногах, а потом упал на песок и вжался в него всем телом. Было так приятно ощущать под собой твердую поверхность и просто не двигаться.

Я прижимался к земле ухом, это усиливало слышимость. Волны то шуршали, то грохотали. А потом их симфонию нарушил приближающийся топот ног и звонкий крик.

— Салем!!!

Я успел только чуть приподнять голову, когда Ева упала на колени рядом и обняла меня, мокрого и грязного, притянула к себе с силой, которую нельзя было ожидать от ее худых рук.

Тело Евы было обжигающе-горячим. Мне хотелось жаться к ней, как к батарее.

— Меня течение подхватило. Но все обошлось.

Она не ответила. Обнимала меня, уткнувшись раскаленным, как казалось мне, лбом, в мое плечо.

— Мне даже страшно не было. Не страшнее, чем выходить на сцену.

Я сел на песке поудобнее и попытался встретиться с Евой глазами. Она, ускользнув ото всех попыток, обвила меня руками и ногами, как если бы я был эвкалиптом, а она — коалой. Я хотел поделиться с ней этой ассоциацией, но тоже сделался немым. Ева колотилась об меня бешено стучащим сердцем. И мне вдруг передалась ее паника, ее отчаяние, словно это она, а не я, оказалась вдали от берега, беспомощная перед беспощадным течением.

Я хотел сказать, что все обошлось и все хорошо, но молчал, гладил Еву по спине, и ее неослабевающая хватка усиливала мое чувство вины.

Вдруг она сама чуть отстранилась и вмиг снова прильнула ко мне, уже для того, чтобы впиться в мои губы.

(боже, ЕЕ губы)

Ева запуталась пальцами в мокрых волосах на моем затылке. Я, боясь, как огня, пустых сантиметров между нами, прижимал ее к себе со всей силой. Ева целовала меня, забывая дышать или, наоборот, начиная судорожно хватать кислород.

Я дышал в унисон с ней, хотя ритма у нашего дыхания не было. Воздух стал раскаленным и сладким, и глотать его — означало распалять себя еще больше.

Мне страшно было открыть глаза, страшно было перестать ощущать вкус ее губ, но я отстранился, пересиливая себя.

Я ДОЛЖЕН БЫЛ УВИДЕТЬ.

Щеки Евы раскраснелись от моего напора, а нижняя губа чуть припухла от поцелуя. Я ничего не мог рассмотреть в черноте ее огромных зрачков.

Только собственное отражение.

— Ты горишь, — сказала Ева, положив мне на лоб обжигающую ладонь.

— Мне кажется, наоборот, — прохрипел я.

Я наклонил голову, соприкасаясь с Евой лбами. Мы шумно дышали, а я даже не пытался записать происходящее на кассету памяти. Я растворялся, я был здесь и сейчас. Мне ничего больше не было нужно.

Я взял лицо Евы в ладони и начал целовать каждый сантиметр кожи. Веки, щеки, нос, губы, скулы, лоб.

— Ты так нужна мне, — шептал я, захлебываясь в словах. — Ничто и никто не может заменить мне тебя. Я не пытался забыть, я не мог не вспоминать. — Я оставил множество поцелуев на скуле, ближе к уху. — Я касаюсь тебя, и только теперь ощущаю себя живым. Ева… Ева, я…