Книга Минута до Бруклина, страница 220 – Марк Алонский

— Или все скажут, что первый альбом — просто ничто в сравнении с этой новинкой.

— Я бы пела только про Бруклин. Представляешь, какая скука?

— Сколько песен вошло бы в альбом?

— Бесконечно много. Но все они были бы об одном и том же.

Ева выскользнула из моих рук, собрала рисунки с пола в аккуратную стопку и встала в полный рост, с наслаждением потягиваясь. За ее спиной располагался белый холст, растянутый на всю комнату. На фоне белого холста Ева выглядела неестественно.

— У тебя ведь есть черная краска?

— Да.

— Много?

— Сейчас посмотрю.

Ева достала ее из шкафа.

— Как ты думаешь, — пытался прикинуть я, — этого хватит, чтобы закрасить холст?

— Может, только часть, — ответила Ева, проследив за моим взглядом. — Зачем его закрашивать?

— Мне хочется.

— Тогда давай попробуем.

Мы закрашивали холст в черный цвет в тишине, с разных концов. Когда первая баночка краски подошла к концу, Ева попросила меня спеть. Я воодушевился, словно только этого и ждал. Я запел Alphaville — Forever Young. Ева робко присоединилась к моему пению на втором куплете.

— Так много приключений сегодня не случилось, так много песен мы забыли сыграть…

Я отвернулся к окну, чтобы Ева не заметила, как задрожала моя челюсть.

(но она точно слышит, как дрожит мой голос)

Я не смотрел на нее, но был уверен, что она тоже отвернулась в другую сторону.

Потом я запел The Outfield — Your Love, стал манерно и утрированно тянуть окончания слов, чтобы прогнать тоску. Ева смеялась, пела невпопад и откровенно лажала. Нам обоим было неловко и радостно в создавшейся атмосфере.

Мы спели Michael Sembello — Maniac, The Clash — London Calling, а на Guns N’ Roses — Don’t Cry, которую Ева начала самостоятельно, краска кончилась. Белого цвета на холсте тоже не осталось.

Мы допевали последнюю песню, просто водя кисточками по черному холсту.

— Я была уверена, что мы не сможем закрасить его полностью.

— Я тоже так думал.

— Я поцелую тебя?

— …конечно, да.

Ева подарила мне совсем крошечный поцелуй. Она отстранилась, глядя на черный холст позади нас. Отчаяние накрыло меня мгновенно, когда я увидел, какими стеклянными стали ее глаза. Снова.

Ева отбежала к шкафу, отыскала там следующую банку с краской и вернулась к холсту.

Во все стороны черной поверхности начали расползаться белые крыши. Мне стало холодно и одиноко.

Я залез под одеяло с бутылкой виски в обнимку.

(так много приключений сегодня не случилось, так много песен мы забыли сыграть)

Передо мной выстраивались хаотичными рядами не просто крыши, нет. Ева старательно выводила доказательство того, что любовь была только моим помешательством. Не ее.

Я думал о том, как много всего можно было бы изобразить на черном холсте, если бы мы продолжили рисовать вместе. Мы даже могли бы превратить черноту во что-то веселое, перекрыть ее другими цветами.

Белые крыши расползались по черноте, как метастазы. Я пил и ждал, когда же они перекинутся на все в этой комнате, а потом не заметил, как уснул.

Я шагал по прохладному песку босыми ногами. Ева, поддерживая мою идею, на ходу скидывала кеды. Пляж Кони-Айленд встречал нас невысокими, серебряными волнами, низкими и тихими в лунном свете.

Я сел на песок так, чтобы касаться ступнями набегающей волны. Когда вода достала до щиколоток, я вздрогнул от холода.