Книга Минута до Бруклина, страница 217 – Марк Алонский

Мое сердце оступилось и полетело с обрыва. Я рухнул вниз вместе с ним, но оно вдруг рвануло вперед, угрожая пробить мне грудную клетку.

Ева смотрела на меня со смесью нежности и отчаяния. Я не понимал природы ее взгляда, и мне было не до внутренних рассуждений. Я плавился. Полыхал от того, как легко прозвучали слова о моей важности в ЕЕ жизни, от горячего тягучего возбуждения, от химозного запаха персикового геля для душа, заполнившего все мои легкие.

— Может, мы все же встретились бы, — сказал я, слыша свой голос словно со стороны. — Ты бы пришла на мой концерт?

— Думаю, что да. Я ухватила бы последний билет!.. Но вряд ли в реальности, в которой мы с тобой не росли вместе, я смогла бы так прочувствовать то, о чем ты поешь. Что может быть хуже?

(господи, ты хочешь добить меня. эти слова правда говоришь мне ты? Ева, ТЫ?)

(не будь знакомства с тобой, я ничего из спетого бы не написал)

— Ты привык, тебе приелось, а меня поражает масштаб происходящего с тобой. Ты так хотел быть понятым. И теперь миллионы человек пытаются тебя понять.

— А я пытаюсь понять только тебя, — ответил я быстрее, чем подумал.

Ева замолчала, снова обжигая меня взглядом, полным нежности и чего-то безысходного.

А потом она встала.

ПРОСТО.

МАТЬ ТВОЮ.

ВСТАЛА.

Во весь рост, абсолютно обнаженная.

Мне оставалось только вдыхать, и мой единственный вдох был таким глубоким, словно я собирался достать до дна Байкала. Когда Ева одной ногой переступила через бортик ванной, я послал к черту все и сорвался к ней.

* * *

Ева лежала с закрытыми глазами. Мне казалось, что сейчас она была намного дальше, чем просто во сне.

Пятый из четырнадцати отведенных мне с Евой дней подошел к концу. В этом дне для меня не нашлось места.

Как бы мне ни хотелось продлить моменты нашего единения, захлебнуться в чувствах вместе, мое желание трещало по швам. Я по-прежнему мог бы тонуть, но только в ЕЕ отчужденности.

Ева не проронила ни слова сегодня. Она рисовала без устали, молча, прерываясь только на сигареты и воду, не тратила время даже на заварку кофе. Со стороны это больше походило на лихорадку, чем на творческий процесс.

Она обещала прийти ко мне, если Бруклин вдруг станет непереносимым. Обещала не сбегать, когда он позовет ее своим властным голосом. Но на деле не пришла и не сбежала, она просто заполнила своим отсутствием все пространство крошечной квартиры.

(я хотел ее/она хотела ЕГО)

(я упивался происходящим/она ждала окончания)

(рядом с ней я вижу звездопад над Вифлеемом/она видит серый потолок)

Сейчас Ева дышала спокойно и ровно, она уснула почти сразу, как только ее голова коснулась подушки. Ее не волновал я, занявший вторую половину матраса, ей было плевать на то, как она выглядела. Больше всего на свете мне хотелось обнять ее, убийственно-равнодушную в своем сне, но я просто смотрел.

Пространство вокруг нас изменилось.

Квартира перестала быть ячейкой в густонаселенном муравейнике. Она превратилась в храм, и Ева лежала на его алтаре, безмолвная и безучастная.

Богиня, забытая миром.

А я — последний из прихожан, сохранивший веру и продолжающий поклонение в пустом храме.

Я знал, что останусь молиться ей вечно, если она позволит, а не позволит — я буду сидеть на каменных ступенях у закрытых дверей, опаленный зноем или стуча зубами от холода. Фанатик, не нуждающийся ни в воде, ни в еде. Живущий только надеждой, что двери храма однажды вновь распахнутся и взору предстанет богиня. Забытая всеми и забывшая всех.