Книга Минута до Бруклина, страница 218 – Марк Алонский

Я ревновал к Бруклину и маялся от безделья. Напивался, ел, курил, курсировал от кухни и до кровати. Во мне не было уважения к сумасшествию Евы, как в школьную пору. Была только скорбь по ускользающим часам, которые мы могли бы провести вместе. Времени на двоих оставалось все меньше.

(тик-так/тик-так)

Я злился. Я, безусловно, подавил бы накрывшее меня с головой вдохновение, променял бы лучшую из ненаписанных песен на разговор с НЕЙ. Но для Евы Бруклин был превыше всего остального.

Я пытался с ней заговорить, предлагал кофе, поесть или выпить виски. Иногда Ева качала головой, но чаще просто молчала, чуть морща нос. Ее реакция и эти бессмысленные вопросы унижали меня, я затыкался, давая себе клятву не открывать рот. Все, что мне оставалось, — это сверлить ее тонкую фигуру взглядом и видеть, как за окном медленно опускается солнце.

Я говорил себе, что должен уважать ее выбор, но черт, как же мне хотелось вырвать из ее пальцев черный карандаш и украсть хотя бы один поцелуй. Первый за сегодняшний день.

Еще мне хотелось поговорить о НАС и о том, как сильно зудит ее имя, вырезанное у меня на груди.

(посмотри, в какие жуткие царапины оно превратилось)

Еве было не нужно все это. В ее стеклянных глазах не отражалось ни одного воспоминания. Бруклин был исполином, заслоняющим собой все в этой вселенной, каждую чертову звездочку. Мне оставалось только уныло ждать, когда он скажет Еве: «На сегодня достаточно».

Я выпил так много, что в итоге провалился в сон. Когда я очнулся, Ева по-прежнему сидела на полу, вглядываясь в нарисованное и разминая ладонью затекшую шею. За окном уже стемнело. Ева придвинула к себе настольную лампу, ставшую единственным источником света в комнате.

Я сел на кровати, позвал ее, но она снова не отреагировала. Я не удержался от тяжелого раздраженного вздоха, а потом захлебнулся от нахлынувших на меня ощущений. В этом пятне тусклого света, в сгорбленной худой спине я всей кожей ощутил, насколько ОНА была несчастна.

Не выдержав, я встал с кровати и медленно приблизился к Еве, прихватив с собой бутылку. Ожидаемо не встретив никакой реакции, я опустился рядом так, чтобы не закрыть собой тусклый свет. На полу лежали три альбомных листа, соединенные вместе скотчем. На них — бесконечные крыши, серые, непонятные мне, абсолютно разные.

Ева продолжала рисовать. Я заметил, как дрожат ее уставшие пальцы, серые от грифельной стружки.

Я просто смотрел. Пил виски прямо из горла крошечными глотками, побеждая подступающую тошноту. Вглядывался в Бруклинские крыши, подавляя злость на абсолютную отстраненность Евы. Мне отчаянно хотелось разглядеть то, что забирает ЕЕ у меня. Разглядеть то, с чем я никогда не сравнюсь.

Ева шумно дышала через нос. Я прожигал впивался глазами в каждую нарисованную крышу. Принялся считать их и сбился на пятьдесят третьей. Крыши, устланные шифером и черепицей, крыши с дымовыми трубами, крыши храмов и зданий с огромными часами… Еще на рисунках отыскался белый кот, чье-то белье на веревке, протянутой от трубы до трубы, несколько чердаков, даже какое-то растение, проросшее волей случая прямо на крыше. Еще я нашел надпись SOS, которую «кто-то» оставил белой краской на плоской крыше самого высокого здания.

Я поднял голову, когда почувствовал взгляд Евы на себе.