Книга Минута до Бруклина, страница 228 – Марк Алонский

(давай и дальше думать так, если иначе нельзя. будем думать, но ни за что не вернемся)

Если я вернусь, то только опошлю все. Если я вернусь и лягу у ее дьявольски красивых ног, то придется пережить еще тысячи отвратительных вещей. Чего я буду ждать от жизни и мира, если мое самое светлое чувство будет из раза в раз демонстрировать свое истинное лицо?

Достаточно и одного раза.

И я могу спеть о ней еще сотню песен, но это не отменит того, что произошло. Случившееся, словно скальпель в руках умелого хирурга, резало меня с беспощадной точностью.

Я верил, что вижу тонкую уязвимую душу Евы, что меня влечет к ней одной потому, что только я способен понять ее так, как она поймет меня. Я так надеялся, что мы не будем вырывать друг из друга страницы, которые непонятны, кажутся странными всем остальным. Я надеялся стать для нее такой же необходимостью, какой она была для меня. Я так заблудился в своих убеждениях.

Закурив еще, я подумал, что Ева непременно должна умереть в одиночестве. Независимо от того, вернусь я или кто-то другой к ней. Она доведет себя до исступления, если решит, что Бруклину так угодно. И ничто, кроме НЕГО, не может повлиять на ее решение.

Что-то гнулось во мне, гнулось все эти дни с Евой и во время бегства от нее и, наконец, прямо сейчас, сломалось. Я смотрел на водную гладь, на семейство уток, плакал, но взращивал в себе мысль о невозвращении и финале.

Потом я встал, чувствуя, как сильно намокли джинсы, и отправился на поиски телефонной будки. Впервые за столько лет я стал свободен от фантазий. Мне было больше не о чем мечтать, и это в какой-то степени было восхитительно. Я был легким, был впечатан в эту реальность. Левая нога, правая нога, фонарный столб. Левая нога, правая нога, кирпичный дом. И никаких фантазий.

Найдя телефон, я набрал Криса и продиктовал ему свой адрес. На мое счастье, он не задал ни одного вопроса.

Я ждал машину очень долго, трясся от холода, зачем-то кивал на шуточки прохожих о своих мокрых джинсах.

Потом залез в теплый салон посланной за мной машины. Глубоко вдохнул и выдохнул. В салоне пахло чем-то сладким, незнакомым.

Я шумно выдохнула в пустоте квартиры. Открыла все окна, чтобы чужая энергетика поскорее покинула пространство. Я внимательно прислушивалась к собственным ощущениям, не понимая до конца, нравится мне новоприбывшее одиночество или нет.

Кажется, оно мне нравилось.

Я заправила матрас и убралась. Следов пребывания в квартире кого-то, кроме меня, не осталось. Точнее, она снова выглядела так, словно здесь никто не живет.

Бруклинские крыши на растяжке были обласканы нежными лучами. Я встала к окну, подставляя солнцу лицо и щурясь от удовольствия. А потом почему-то разрыдалась.

* * *

(что оставалось мне теперь? продолжение спуска куда-то во мрак? окончательная утрата себя? только Бруклин и ничего кроме?)

(да. конечно, именно это. и разве это не прекрасно?)

Но город душил меня. Он звал меня сотней голосов, в которой переплелись шум десятибалльной пробки с шелестом набегающей волны. Тревожный мрачный гул следовал за мной, заставляя затравленно озираться.

— Я все тебе отдала, — шептала я себе под нос, бездумно ныряя из одной темной подворотни в другую. — У меня ничего больше нет и никого не осталось. Что еще тебе нужно?