Книга Минута до Бруклина, страница 231 – Марк Алонский

— Это было удивительно, — отозвалась Ирис, опережая меня.

— И «оно» снова ушло.

— Может, потому, что «оно» никогда не живет дольше нескольких мгновений?

Я не нашлась что ответить, а Ирис вдруг коротко сжала мое запястье и встала со скамейки. Все мое естество отозвалось неясным чувством на это прикосновение.

— Мне нужно идти, Ева. Я унесу твою тайну с собой. Но если она смогла отразиться даже в моих незрячих глазах, то это многого стоит.

— Проводить вас до дома?

— Нет, дорогая, этот путь я знаю как свои пять пальцев.

Ирис удалялась от меня твердой походкой. Белая трость в ее руке выглядела аксессуаром, а не необходимой опорой.

Я осталась сидеть на скамейке, чтобы переварить собственные ощущения.

(что, если совершенство не может жить дольше минуты?)

(что, если единственный способ подарить ему вечную жизнь — заставить его постоянно отражаться в новых глазах?)

(это неплохо, нет, совсем неплохо)

* * *

Каждую ночь я приходила в этот сквер почти месяц в надежде встретить Ирис. Она не появлялась, а ночи становились холоднее. Я долго была впечатлена нашим знакомством и тем коротким диалогом, но наваждение постепенно рассеивалось. Я снова осталась со своим беспокойным морем один на один.

Идеал был светом. А моя невинность, измятая, как простынь на матрасе, и ощущение грязи под кожей, которую нельзя достать ни одним лезвием, превратились в ожоги на сетчатке глаз. Я видела их, куда бы ни посмотрела. Бруклин гудел, Бруклин требовал выхода, но я не могла творить, не могла излучать свет. И потому я снова начала окружать себя людьми и опасностью, начала провоцировать, и сама стала провокацией. Я не могла быть созиданием и снова стала разрушать все вокруг и, в первую очередь, саму себя. Я снова падала на дно, летела туда камнем, а за мной добровольно бросались люди. Я надеялась забыться, отыскать в сгущающейся темноте свет и вдохновение, но обманывала себя из раза в раз. Каждая моя картина становилась холодным трупом, как только вдохновение испускало последний вздох. Совершенство не жило даже доли секунды между моих крыш, и я, проклиная всех и все, снова выбиралась на улицу, за допингом, за чем-то таким, что могло бы привести в движение гнутые шестеренки в моей голове.

Я бы отправила свои письма адресату, если бы знала, где искать Салема, если бы он не перемещался из города в город. Я называла свои письма «чушью в никуда», их накопилась уже целая стопка. Иногда я вытягивала случайное письмо и читала вслух, и содержание каждого было одинаковым. Одно и то же, разными словами.

Я писала, что только с ним тоска вдруг превратилась в нежность.

Писала, что есть только ОН и Бруклин, и моей шее не нужна другая петля.

Противоречила себе, повторялась, аргументировала и отрекалась. Меня кидало из стороны в сторону, как и всегда. Но я и представить не могла, что тоска может быть такой. Что она может обрести плоть, кровь и имя живого существа.

Казалось, что несколько лет я поднималась по крутой лестнице с шорами на глазах. Я не видела дальше следующего шага. Шоры отлетели в сторону от чьей-то крепкой пощечины, и теперь, на самой вершине, я смогла увидеть картинку целиком. С бегства Салема прошло четыре месяца, и если до этого он годами терпел то, что сейчас претерпевала я, не зная, где он и с кем, то это больше, чем просто пытка.