Книга Минута до Бруклина, страница 237 – Марк Алонский

* * *

Оказалось, что способ связаться с Салемом все-таки был. Фанаты отправляли письма по адресу студии звукозаписи, указанной на обложке альбома. Об этом я случайно узнала от двух девчонок, не пропустивших ни одного концерта «Эхолова» за последний год. Тур группы завершился, и девчонки позволили себе короткую передышку в родном Бруклине. Пока дата и место нового концерта оставались неизвестны, они занимали себя написанием писем.

Им ни разу не ответили.

Я переписала адрес студии с их слов и каждый день принималась за новое письмо. Каждое мое послание начиналось с фразы: «Привет, это Ева». Я смотрела на свое имя и не могла продвинуться дальше.

(кто такая Ева?)

(«привет, это Ева. я не знаю, слышны ли мои осторожные шаги к тебе, Салем, потому что я вообще не чувствую земли под ногами»)

Я зачеркивала единственную строчку, но каждый день упорно писала ее заново, стараясь собрать себя и мысли на одном листе. Еще я продолжала рисовать, и иногда Бруклин даровал мне такую знакомую вдохновенную тоску, за которую я цеплялась по-прежнему жадно, но позволяла своей руке двигаться вольно. Тогда на моих крышах прорезались двери, из них выходили люди, садились на карнизы и болтали ногами в пустоте.

Через несколько недель я вдруг завершила письмо в один заход. Оно заняло два альбомных листа и было настоящей исповедью, признанием в болезни, в зависимости. Мне хотелось отплатить Салему, борющемуся столько лет ради нашей короткой встречи, той же монетой. Мне хотелось быть с ним абсолютно искренней, посвятить ему всю правду, как единственному зрителю моего пробуждения от долгого сна.

В детстве мама пела мне песню про девочку, которая пыталась спасти себя от неизлечимой болезни, делая бумажных журавликов. Врач сказал ей, что если сделать тысячу таких журавликов, то сбудется самое заветное желание. Песня возникла по мотивам древнего японского поверья. Я плакала каждый раз, когда слышала ее, но хотела слушать ежедневно. Может, уже тогда я находила извращенное удовольствие в чувствах, обволакивающих нутро отчаянием.

«Ева, ты же опять будешь плакать!»

«В этот раз не буду, спой!»

И, конечно, и в тот, и во все последующие разы я захлебывалась самыми искренними детскими слезами.

Я вспомнила об этой тысяче журавликов и подумала, что должна написать Салему тысячу писем. Так я повышу шанс того, что мое письмо не затеряется среди других. И, конечно, мне хотелось верить в мистику, верить в то, что даже девятьсот девяносто девять писем не будут обладать той энергией, которую несет в себе тысяча посланий. Мои письма должны были взмыть в небеса, как японские бумажные журавлики, и развернуть вектор вселенной в мою сторону.

Я выучила содержание наизусть. Мне больше не требовалось сверяться с оригиналом, и я работала днями и ночами, как ксерокс, повторяя про себя каждый абзац, словно мантру. В каждой копии отражалась та Ева, которую я успела забыть и вспомнить, которую я так хотела вычеркнуть и которую я теперь так страстно желала вернуть.

* * *

— Тысяча — это очень много, — сказала Эмма, избегая моего взгляда.

— У меня ушло на это почти четыре месяца. Я забила почтовый ящик до отказа!

— Он точно прочтет.

Я вздрогнула от уверенности и тепла, которым были пронизаны ее слова. Эмма смотрела на носки своих кед, куталась в огромную толстовку, явно снятую с чужого плеча. Небо над нашими головами хмурилось.