Книга Минута до Бруклина, страница 266 – Марк Алонский

Ева хотела сказать что-то еще, но я помешал ей. Я двигался, теряя контроль, теряя рассудок. В каждом моем движении была энергия ненависти и любви. Этим двум чувствам внутри меня вдруг стало так гармонично вместе.

Я тоже хотел много сказать, я говорил бы целую вечность. Но слова были монолитными, плоскими, лишенными истинного смысла, а удовольствие стало неумолимым. От того я прижимал Еву к себе все крепче и сильнее и твердил мысленно: «Я прощаю, я прощаю, я прощаю».

* * *

— Что теперь будет с нами? — спросила Ева.

Ее голова лежала на моей груди, я перебирал пальцами ее волосы. Я не думал ни о чем за пределами этого номера.

— А что с нами?

— Я не могу представить нас вместе. Вместе — в классическом понимании этого слова. Я должна ждать тебя дома с приготовленным ужином, а по вечерам мы будем сидеть на диване в обнимку и смотреть кино?

Я хмыкнул. Такое будущее было спокойным и теплым, но словно из параллельной реальности, куда нам ни за что не попасть.

— Мне тоже сложно поверить в такое будущее.

— Ты должен продолжать играть. Продолжать писать. — Ева привстала на кровати, глядя на меня. — О чем ты будешь петь, если в твоей жизни наступит мир и покой?

Я рассмеялся.

— Думаешь, страдание и творчество неотделимы друг от друга?

— Не задавай мне такие вопросы.

Ева села по-турецки рядом со мной, абсолютно не стесняясь своей наготы. Я был счастлив до боли в груди.

— У тебя такой серьезный взгляд.

— Меня правда это заботит. Твоя музыка живая и уникальная. Никто не смог бы лучше. Я хочу, чтобы она продолжала звучать.

— Знаешь, — я тоже сел на кровати. — Сейчас, когда ты здесь, в моих руках, мне больше ничего не нужно.

— Тогда я намеренно выскользну из них, чтобы мир услышал еще одну твою песню.

— Черт, Ева, не нужно так говорить. Я не хочу, чтобы ты опять исчезла. Не заставляй меня проживать это снова.

— Тогда нам нужно найти баланс. Черпать вдохновение друг в друге, не пресыщаясь. Жить на краю, но не падать. Давай подумаем, как это можно сделать.

* * *

Тема баланса ненадолго отошла на второй план.

Мы оба понимали, что за этой ночью последует длительное расставание. Утром я должен буду уехать, меня ждала запись альбома, сроки которого давно полетели к черту. Ева же останется здесь, в Чикаго, пока Эмму не выпишут из больницы. Мы знали, что принесет за собой рассвет, и потому хотели разделить каждую оставшуюся минуту на двоих.

Мы заказали в номер пиццу, целовали друг друга прямо в перепачканные начинкой губы, смеялись до слез и кидались едой. Разговаривали, постоянно перебивая, говорили о важном, о мимолетном и, конечно, о поиске совершенства. Дважды в порыве вспыхнувшей обиды мы наказывали друг друга молчанием. Это длилось недолго, но оба раза были такими же тяжеловесными, как тишина в бруклинской квартире. Оба раза Ева нарушала молчание первой. Я был благодарен и видел в этих порывах ее огромную победу над собой прежней.

Даже в моменты абсолютного счастья воспоминания о пережитых днях, не утрачивая красок, вдруг нападали и принимались терзать меня. Ева считывала эти перемены, как если бы читала мои мысли и не собиралась оправдываться, чего, признаюсь, мне отчаянно хотелось. Когда я начинал смотреть на нее сквозь призму всех обид, Ева отвечала льдом во взгляде и гордо задранным подбородком: «Прими меня с моим прошлым или уходи сейчас».