Книга Минута до Бруклина, страница 34 – Марк Алонский

— О, ты чего здесь? — раздался голос Ника.

Он выбежал из столовой и остановился, увидев меня.

Я перевел взгляд на брата. Ник улыбался, держа надкушенный хот-дог.

— На математику идешь?

— Нет. — Я спрыгнул с подоконника и быстро зашагал мимо брата.

Короткий диалог с Евой яркими горячими вспышками взрывался в голове, я бережно, как самое ценное сокровище, отложил его в долгосрочную память. Мне хотелось захлебнуться его послевкусием.

— Ты иди, я отравился.

— Надеюсь, не этим? — засмеялся брат мне вслед, наверняка указывая на хот-дог, но я ничего не ответил.

Я перешел на бег, вылетел из школы.

Я мчался мимо футбольной коробки, мимо старого спортивного центра, мимо общежитий и многоквартирных домов. Не смотрел ни на кого из случайных прохожих, яростно вцепился в этот короткий диалог, и все повторял и повторял самому себе слова Евы: «Долго объяснять, долго объяснять, долго объяснять, долго…»

(как будто зажевало кассетную пленку)

Теперь я знал, что у НЕЕ ярко-зеленые глаза, знал, как звучит ее голос. Знал, каково это — говорить с ней. И вдруг уверовал, что когда-нибудь мне снова может выдаться шанс задать ей вопрос.

(любой, абсолютно любой! она точно ответит!)

Я продолжал бежать, задыхаясь, и поражался тому, как быстро человеку становится МАЛО.

(вот я не мог и думать о том, чтобы запеть для Ника\вот я мечтаю об игре на публику)

(вот я уверен, что никогда бы не заговорил с Евой\вот это произошло, и теперь мне нужен еще один диалог)

* * *

Литература — настоящая пытка.

Мы проходили творчество давно почивших поэтов, и каждый раз меня терзало одно и то же чувство. Восхищаясь чужими стихами, я испытывал отвращение к своим собственным, мучился колющим чувством несправедливости.

Поэты прошлого обращались к будущему. Спустя столетия они продолжали жить через рифмованные строки. Для их произведений не существовало самого понятия времени, потому что они звучали ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС. Они будут звучать и после моей смерти.

Мои же песни и стихи были посылом в никуда. Они существовали ровно до того момента, пока есть моя оранжевая тетрадь. Если бы ее вдруг нашли друзья Доллис или же загорелся дом, тогда стихи остались бы лишь в моей голове. А моя память существует, пока есть я сам. Можно найти для стихов новое пристанище, новую тетрадь. Только все равно написанное не было нужно никому, кроме меня.

Наверное, я так берег тетрадь и гитару не потому, что мне больше нечего было беречь. Я просто отказывался до конца верить в никчемность своего умения передавать эмоции через рифму. В отчаянии я сам плевался от написанного. Но оно проходило, и мне снова казалось, что мои песни оставят свой след в истории.

Чем еще была плоха литература? Нападающим на меня страстным желанием быть понятым. Класс разбирал очередное стихотворение великого поэта прошлого, и никому в голову не приходило смеяться над тем, что он когда-то написал. Талант подарил поэту бессмертную славу. Мое умение рифмовать (чем оно хуже?) сделало из меня депрессивного изгоя.

Что бы случилось, вздумай я продекларировать свои стихи перед классом?

Я представил тишину в кабинете, представил, как одноклассники, подавляя смех, начнут пихать локтями соседей по парте. Как Луирос наигранно разрыдается и все взорвутся хохотом, даже препод.