Книга Минута до Бруклина, страница 63 – Марк Алонский

(вот бы это повторить, вот бы это повторить, вот бы)

* * *

Среда обещала выдаться ненапряжной — Луирос отсутствовал.

Четыре урока пролетели быстро. С самого утра в голове вились случайные рифмы, которые я никак не мог связать вместе. Я исчеркал все задние листы рабочих тетрадей, но так и не превратил строчки в песню.

На пятый урок ноги несли меня сами. Я продолжал вращать рифмы в голове, как кубик Рубика. Единая картинка никак не хотела складываться, дразнила меня, постоянно ускользая. Я испытывал потрясающую смесь азарта и раздражения.

Находясь в отрыве от реальности, я понял, что мимо прошла Ева, только когда она уже оказалась почти в конце коридора.

Я резко обернулся. Лица я, конечно, не увидел, но узнал Еву со спины по высокому непослушному хвосту. На ней были узкие джинсы и огромная, не по размеру, черная толстовка с капюшоном.

Я сразу понял, что на ней толстовка Аарона. Он был в такой, когда я последний раз видел его в гараже.

Еще я понял, что пятый урок для меня отменяется.

Я стоял истуканом посреди школьного коридора, словно врос в старый линолеум ногами. Чья-то огромная лапа сжала все мои внутренности, скрутила их в жгут. У меня задрожала челюсть.

Я чувствовал себя обманутым и преданным.

Но кто меня предал? Кто меня обманул?

(кто?!)

Оглушительно раздался звонок на урок.

* * *

Из забытья я вынырнул, только когда снизу разнесся звук бьющейся посуды и вопли Доллис. Уже давно стемнело, тело, столько пролежавшее на деревянных досках чердака, болезненно ныло. Лицо стянуло из-за засохших борозд слез, я даже не заметил, что плакал.

Я сел на коленки, разминая шею и плечи. В полумраке чердака воображение нарисовало Еву, поправляющую на себе черную толстовку. Захотелось чем-то кинуть в этот морок от злости.

(оставь меня хоть ненадолго!)

Придвинувшись ближе к окну, я раскрыл рыжую тетрадь на последней странице. Мне нужно было выплеснуть злость, но разве можно уместить эту обжигающую ревность в песне, придумать к ней такое название, чтобы оно передало всю мою боль? Здесь нужно было писать книгу. Я умел только песни.

Мне и раньше бывало паршиво — хоть в петлю лезь. Что случилось сейчас? За несколько недель моя жизнь до того изменилась, что вместе с ней изменилась и боль. Она тоже желала удивить меня чем-то новым. У нее отлично получалось! Видимо, для нее, как и для моей фантазии, не существовало законов и пределов.

Мечтать о Еве, не зная даже звука ее голоса, это одно. Проводить с ней время, слышать ее смех, а потом увидеть ее в одежде крутого музыканта — совсем другое.

Я со злостью вдавил ручку в тетрадный лист и почему-то вывел: «Маргарет говорит: все это дерьмо и все скоро сгорит!», а потом долго-долго зачеркивал крест-накрест.

Когда надпись стало не разобрать, я написал: «Давай будем верить, что мы не умрем, что мечты сбываются, а мы — не врем». И снова зачеркивал до тех пор, пока оно не превратилось в сплошную черноту.

Третья запись: «Хочу взглянуть в твои глаза — увидеть там себя». Мне хотелось орать, пока я зачеркивал ее.

«Измени себе, измени себе, измени самой себе со мной». Начал зачеркивать — кончилась ручка. Я отшвырнул ее от себя, захлопнул тетрадь.

Я сидел на чердаке еще очень долго. Мне казалось, что последняя сделанная запись подглядывает за мной через щели между тетрадными листами.