Книга Рыцарь и мотылек, страница 25 – Рейчел Гиллиг

Я ждала в тишине. Слушала, как грезит Пятая. Когда подошла моя очередь, алтарь был залит водой после Провидиц, которых уже унесли горгульи.

Я ступила в родник. Ко мне подошел пожилой купец. Он дал мне свою кровь, назвал свое имя. Я взглянула на окно собора, и матушка-настоятельница окунула меня в воду. Я утонула…

И грезила.

Монета. Чернильница. Весло. Колокольчик. Грузи́ло. Доброе знамение, дурное знамение.

Я очнулась, и матушка в своем покрове склонилась над моим лицом.

— Еще раз, дитя мое, – сказала она, поднося окровавленную руку женщины к моим губам. Кровь залила мой рот, и меня снова притопили в роднике.

Когда я, мокрая и усталая, наконец доплелась до домика Провидиц, почти настало время вечерней трапезы. Посетителей выпроводили со двора – даже эхо их голосов стихло, лишь ветер на холме напевал свою заунывную песню.

Дважды я была вынуждена остановиться, меня рвало.

У калитки кто-то сидел на траве, прислонившись к забору.

— Как денек прошел? – спросил голос Первой.

Я плюхнулась рядом с ней. Кому другому я бы и рассказывать не стала, но Первая никогда не насмехалась надо мной за то, что я была любимицей матушки, что изо всех сил старалась лучше остальных выполнять свои обязанности в соборе. С ней просто было… легче произносить вслух всякое стыдное.

Так что я прошептала:

— Жду не дождусь, когда мы отделаемся от этого родника.

Она взяла меня за руку.

— Все еще хочешь улизнуть из собора?

— Нет, – я уставилась на свои ноги, – дурацкая была затея.

— Тогда расскажи мне историю.

От разговоров мне было немного дурно. И все же…

— Мы отправимся к Утесам Беллидина и увидим Вздыхающее Море, все шестеро. Мы станем кричать так громко и долго, что наши голоса вернутся к нам эхом. Уляжемся под звездами на ложе из пышных розовых цветов и окрасим зубы вином. Мы уснем, но никогда не будем грезить.

Первая медленно вдохнула, словно впитывая видение.

— Хорошая история. – Она повернулась ко мне. – Сожалею, что тебе пришлось грезить для короля. Ты слишком часто вытягиваешь короткую соломинку, правда, Шестая?

Ее хватка на моей руке ослабла, и я подняла взгляд.

— Первая?

На ее лбу залегли морщинки – она часто хмурилась. Первая склонила голову набок, ее взгляд под покровом был направлен на что-то в кустах у калитки.

— Это еще что такое?

Сначала мне показалось, что там лежит просто связка прутиков. Но чем пристальнее я вглядывалась, тем яснее различала: они были слишком ровно сложены. Шесть прутиков с резким запахом, перевязанных кожаным ремешком.

Праздноцвет! К нему была прикреплена записка.

Будьте готовы к закату,

Р.

P.S. Праздноцвет – для того, чтобы вы ́не перепачкали мне сапоги.

Только весь не выкуривайте.

Мы выкурили все веточки. Четвертая отплясывала у нас в спальне – за ней развевалось белое платье и шлейф дыма.

— Где ты их достала, Шестая?

Я зажала веточку в губах и поднесла к ней свечу. Огонь, дым, вдох…

На этот раз я уже не закашлялась.

— Скоро сама с ним познакомишься, – пробормотала я, передавая свечу Второй, затем Третьей, пока Первая делилась с Пятой.

Чуть погодя дым клубился по всей комнате; его подсвечивал лиловый закат, создавая облачную завесу.