Книга Конец света. Детка и Кракен, страница 22 – Оксана Северина

— Черт… Да вроде нормально.

В свете свечи парень оглядывает себя: разрисованные зеленкой подживающие рубцы ран на груди и плече, с которых я уже сняла швы и повязки. Потом поднимает и сгибает-разгибает руки, проверяя, как много силы осталось в них.

— Сколько я здесь? — спрашивает.

— Не знаю, у меня нет календаря.

Я могу лишь приблизительно сказать по тому, как долго могли заживать такие ранения, и за какое время я бы смогла уничтожить почти две коробки детского питания по двенадцать банок в каждой.

При воспоминании о еде мой желудок судорожно дергается.

— Может, дней десять? Две недели? Трудно сказать…

— Немало… А ты? Сама давно здесь?

У меня сдавливает горло. На этот вопрос ответить очень трудно. И не потому, что не знаю ответа. Вернее, не только поэтому. А потому что, когда тебя спрашивают, как давно ты находишься в аду, отвечать всегда трудно.

— Давно… — говорю, глядя в пол.

Не хочу, чтобы он видел сейчас мое лицо. Не хочу его жалости. Мне нужна только помощь в спасении. И все.

Парень ждет, что я добавлю еще что-нибудь, но я молчу.

— Хм, ладно, проехали. А ты, погляжу, хорошо тут устроилась.

Снова слышу шуршание фольгированного термоодеяла и поднимаю голову. Парень садится, приваливается спиной к куску бетонной стены и с выражением страдания на лице оглядывается по сторонам. Его взгляд останавливается на коробках возле своей постели.

— Какая аптечка, офигеть!

— Да. Это медицинский склад Центральной городской больницы. Армия хорошо нас снабжала в последнее время…

Осекаюсь на полуслове, заметив открытые упаковки наркотических средств, которые не додумалась спрятать. Но парень спокойно скользит по ним взглядом, и я с облегчением выдыхаю. Нет, он точно не наркоман.

— А еда? Еда тоже есть?

— Нет… Еды нет, — отвечаю севшим голосом.

Еда — вторая вещь, о которой я не могу говорить.

— Так я и думал.

Он поднимает глаза к ручке, на которой крепилась моя капельница и которую я потом использовала для инфузий ему. К ручке, которая оказалась рукояткой большого ножа, торчащего в расщелине между плитами, и усмехается:

— Выходит, я спас тебе жизнь? Чтобы ты могла спасти мою. Неплохое решение, да?

Я киваю:

— Выходит так. Спасибо.

— Не благодари, — смеется он, закашливается и морщится от боли, хватаясь за грудь.

На его лбу выступают капельки пота, блестящие в свете огня, и возвращаются хмурые морщинки.

Я вспоминаю ужас, который пережила, когда он надумал умирать, и потом, когда, теряя сознание от слабости, оперировала его, и в дальнейшем, когда он неподвижно лежал, а я тонула в отчаянии.

Но сказать ответные слова благодарности ему в голову не приходит. Ну и ладно. Я делала это и для себя тоже, а парень не очень-то вежлив, как я уже поняла.

— Но раз так, раз мы спасли друг другу жизни, может, нам пора познакомиться? А то от этих твоих «вы» и «спасибо-пожалуйста» у меня сводит зубы. Можешь звать меня Кракен.

— Как-как? Кракен? — От удивления я на мгновение теряю дар речи.

Мне не хочется с ним знакомиться. Не желаю знать его историю. Ничего из того, что сделает нас ближе и позволит мне относиться к парню иначе, чем как к пациенту и спасителю. Я и так провела с ним наедине слишком много времени. Но… Кракен?

— Правда Кракен? Гигантский спрут, что топил корабли и нес людям погибель?