Книга Конец света. Детка и Кракен, страница 94 – Оксана Северина

Кракена вообще можно понять?

Вскоре физическое и моральное изнеможение берет надо мной верх, и я сама не замечаю, как проваливаюсь в сон. Такой же тревожный и тяжелый, как и все вокруг.

Зеркальный диско-шар над головой все еще кружится, хотя праздника уже нет. Здание ресторана разрушено, деревянный пол провалился и передо мной зияет трещина без дна.

— Анютка, не смотри вниз, смотри на меня! — Лешка бросает через трещину выломанную из пола доску и зовет меня к себе. — Давай! Потихоньку, шаг за шагом. Я встречу тебя здесь.

Я подбираю юбки потрепанного землетрясением бального платья, из которого торчат куски поролона, и думаю, как же мне перейти? Диско-шар слепит глаза, широкий подол закрывает обзор — совсем не видно, куда ставить ногу. Один неверный шаг, и я полечу вниз.

— Видишь, какой осел — этот твой несостоявшийся парень? — говорит Майка голосом Кракена. Я шепчу ей: «Тише! Лешка может услышать!», но Майке все равно. — Он и сам бы мог сюда перейти, но нет — нас заставляет. Тупица.

Но я верю в Лешку. Он всегда все делает правильно. Качаю головой.

— Нет, он не мог бы, Майка. Если бы мог, давно бы перешел.

— И почему же не перешел? — спрашивает она, подбирает подол своего платья и легко перелетает на ту сторону, к Лешке.

Как у нее получилось? Волшебство?

И вдруг я все-все понимаю.

— Потому что вы оба… мертвы…

А диско-шар все кружится и кружится.

И продолжает слепить, даже когда я просыпаюсь. Я тру глаза. Фух, приснится же такое! К чему снятся покойники? Наверное, не к добру. Раньше я не слишком верила в сны, приметы и тому подобные вещи, но сейчас рада, что не успела перейти по доске.

Вдруг слышу звук: какой-то хруст или скрип. Сон мгновенно слетает. Мы здесь не одни! И то, что я приняла за блики диско-шара, оказалось лучом, сквозь дыры в полиэтилене скользящим по моему лицу. Сердце ухает вниз. Я резко сажусь и срываю полиэтиленовую крышу — она заслоняет обзор.

— Кто здесь?!

Тишина. Луч светит прямо в мое лицо. Что же я наделала? Как глупо… Меня бросает в жар, потом в холод. Я прижимаю руки к груди и облизываю пересохшие губы.

— Аня?.. Аня Серова?.. Это ты?

— Ох, где же твои волосы, девочка? И ты такая худая, — слышу старческий дребезжащий голос и испытываю такое грандиозное облегчение, что из глаз брызжут слезы.

Я узнаю этот голос! Я слышала его не счесть сколько раз!

— Петр Сергеевич? Это вы? Боже мой… Э… Вы не могли бы отодвинуть фонарик? Пожалуйста, я ничего не вижу.

Луч фонарика смещается в сторону, и я часто моргаю, привыкая к темноте.

— Аня, а у тебя еда есть? — В голосе старика слышатся возбужденные нотки, которым я не придаю значения. Разве в этом мире остался хоть один человек, которого не возбуждает еда?

— Конечно, Петр Сергеевич, сейчас.

Тянусь к рюкзаку, не отрывая взгляда от соседа.

За время, что мы не виделись, Петр Сергеевич изменился. Клочья сальных седых волос неопрятно торчат вокруг его головы, борода такая же неопрятная. Он сильно похудел, и морщины на его лице превратились в глубокие рытвины. Видавшая виды рубашка покрыта таким количеством пятен, что, изучив их, можно понять, как Петр Сергеевич жил последний год. Такие же истертые и потрепанные брюки, подвязанные, чтобы не спадали, разлохмаченной веревкой. На плече — ремень от ружья.