Книга Императрица, страница 125 – Юлия Белова

— Какой прелестный малыш, — с умилением прошептала Сейра.

— Поздравляю мамочку. Пусть боги всегда присматривают за малышом, — произнесла повитуха ритуальные слова, и они прозвучали не как пустая формальность, а как настоящая клятва.

Ферухе молча утирала слёзы, не стыдясь их, — это были слёзы облегчения, смешанные с радостью, которые не прячут, потому что они чисты. Когда повитуха вышла из комнаты в сопровождении Сейры и Сайса, Анна всё ещё прижимала к груди сына, будто боялась, что если ослабит объятия хоть на миг, он исчезнет, растворится, как утренний туман.

Оставшись наедине с ребёнком, она смотрела на него, не в силах поверить, что этот крошечный комочек способен вместить в себя столько счастья — безграничного, оглушающего, переворачивающего душу.

— Сынок… мой милый малыш… мама тебя очень сильно любит, — прошептала Анна, и по её щеке скользнула слеза, тёплая и горькая одновременно.

Ей так хотелось, чтобы Ардэн был здесь, чтобы увидел сына, чтобы его глаза вспыхнули тем самым отцовским изумлением, о котором она столько мечтала в одинокие ночи. Жгучая боль тисками сдавила грудь, и слёзы потекли быстрее, будто пытаясь смыть эту тоску.

Вскоре вернулся Сайс, а с ним — Чоксо. Верный телохранитель взглянул на ребёнка в руках Анны и мягко улыбнулся — так редко и так искренне, что эта улыбка сама по себе была драгоценным даром. Но Анна, глаза которой были затуманены слезами, даже не заметила её.

— Воин жив, — тихо, на иррильском, произнёс Чоксо, будто эти слова были слишком важны, чтобы произносить их на чужом языке.

Анне показалось, что она ослышалась. Она подняла голову, вглядываясь в лицо вакхалийца, будто пытаясь прочесть в нём обман или ошибку. Чоксо молча кивнул — один короткий, уверенный кивок, который подтвердил: она всё поняла правильно.

Анна прижимала к груди тёплое, крошечное тельце. В комнате пахло сухими травами, растопленным воском и той особенной, хрупкой тишиной, которая бывает только после бури — такой тонкой, что любой резкий звук мог её разбить. Всё это время она провела с мыслью, выжженной болью, убеждая себя, что Ардэн ушёл навсегда, что теперь она должна быть сильной только для ребёнка. И вот — весть. Он жив.

Первой волной накатил не восторг, а страх — острый, колючий, перехватывающий дыхание: а вдруг это ошибка? Вдруг кто‑то перепутал, придумал, солгал, и через миг ей скажут: «Прости, мы ошиблись». Анна крепче прижала к себе малыша, будто пыталась спрятать его от этого шаткого, ненадёжного счастья.

Мир вдруг стал светлее, воздух — легче. Ребёнок не будет расти без отца. У него будет голос, смех, руки, которые поднимут его высоко к небу. У них будет семья.

И наконец, сквозь все эти волны пробилась нежность — не к нему даже, а к этому новому, ещё не случившемуся будущему. К тем дням, когда Ардэн войдёт в комнату, увидит сына и в его глазах вспыхнет то самое отцовское изумление, которое она так долго хранила в мечтах.

Анна опустила взгляд на малыша, на его крошечные пальчики, на едва заметные реснички, и улыбнулась сквозь слёзы. Теперь всё будет иначе. Теперь они не одни.

— Ты слышал, малыш? Твой папа жив… жив… — пробормотала она, и голос её затих, а веки медленно опустились. В следующее мгновение она потеряла сознание, будто её тело, выдержавшее столько, наконец признало: силы кончились.