Книга Императрица, страница 151 – Юлия Белова

— А ты и рад был услышать, что твоя бывшая наречённая умерла, — проговорила Анна, и в её голосе не осталось ни следа былой нежности, только сталь. — Через сколько ты женился? Полгода? Год?

Под этим всё ещё не верящим, застывшим взглядом Дамира Анна подошла к Рошане. Та, ещё недавно сыпавшая угрозами и проклятиями, теперь не могла выдавить ни слова. Сжавшись, она смотрела на Повелительницу с диким, животным страхом, будто перед ней стояла не женщина, а сама смерть. Анна усмехнулась — усмешка вышла горькой, почти болезненной.

Её взгляд скользнул к вырезу платья Рошаны и замер на небольшом медальоне на простой серебряной цепочке. На первый взгляд — ничего особенного. Но Анна узнала его с первого взгляда, едва увидев. Сердце её на мгновение сжалось, будто кто‑то стиснул его ледяной рукой. Это был её медальон — подарок отца, герб королевского рода. Тот самый, который Чоксо снял с её шеи, когда они бежали от работорговцев, когда мир рушился вокруг, а впереди была только тьма.

— Откуда он у тебя? — спросила Анна и дрогнувшей рукой коснулась украшения.

Рошана вздрогнула, когда пальцы Повелительницы слегка задели её кожу. Она по‑прежнему не могла вымолвить ни слова, только смотрела широко раскрытыми глазами, в которых плескался ужас.

— Я задала вопрос, — твёрдо повторила Анна, и от этой твёрдости по залу будто пробежал ледяной сквозняк.

— Э‑это п‑подарок отца, — заикаясь, ответила наследная принцесса.

Повелительница рассмеялась — резко, отрывисто, и от этого смеха Рошана вжала голову в плечи, словно хотела стать меньше, исчезнуть.

— Снять с трупа украшение и подарить собственной дочери, — процедила Анна, и в голосе её звенела ненависть, холодная и отточенная, как лезвие клинка. — Поступок в духе Аджерхана. И всё же это принадлежит мне.

Одним резким движением она сорвала цепочку с шеи принцессы, невольно оцарапав кожу. Рошана охнула от боли и неожиданности, и по её щекам побежали слёзы.

— Скажите, ваше высочество, — обратилась к плачущей девушке Анна, и голос её стал почти ласковым, отчего от этой ласковости становилось ещё страшнее, — как вам жизнь с Дамиром Сойрэном? Вы любите его? Наверняка. Он умеет очаровывать сладкими речами. Говорил ли он, что влюбился в вас? Что думал лишь о вас? Что мысли о вас не покидали его с самой первой встречи? По вашим глазам вижу, что я попала в цель.

Анна вновь обернулась к молчаливому, словно окаменевшему Дамиру.

— Когда‑то то же самое он говорил и мне, — продолжала она, и казалось, что теперь она уже не могла остановиться: вся боль, весь гнев и горечь, копившиеся годами, наконец прорвались наружу, требуя выхода. — Я повелась на эти сладкие речи и поплатилась за это. Едва я перестала представлять для него хоть какую‑то ценность, Дамир, мой любимый Дамир, бросил меня. Выбросил, как ненужную вещь. То же самое, моя дорогая Рошана, ждало и вас.

Принцесса покачала головой, будто пыталась отогнать эти слова, как назойливых мух.

— Нет, — вдруг твёрдо сказала она. — Дамир никогда не поступил бы так со мной. Он любит меня и наших детей!

Несмотря на страх, она не хотела верить словам этой чужачки. Всё, что та говорила о Дамире, не могло быть правдой — просто не имело права быть правдой.

Анна снова рассмеялась, но теперь в этом смехе не было ни веселья, ни даже злорадства — только усталость человека, которому слишком часто приходилось сталкиваться с жестокостью мира.