Книга Императрица, страница 209 – Юлия Белова

Король Каурии не выдержал. Он выхватил лист из рук ближайшего соседа, пробежал глазами по строчкам — и вдруг, с глухим рыком, сжал бумагу в кулаке, а затем разорвал её на куски, будто пытался уничтожить не слова, а саму правду.

— Я не намерен тратить своё время на эти лживые слова! — выкрикнул он, и голос его дрожал от ярости. — Если вы так жаждете войны — получите её!

— Держите себя в руках, право слово! — резко осадила его королева Фринстана, и в её тоне не было ни капли мягкости. — Если вы невиновны, вам нечего бояться.

— Конечно, я невиновен! — рявкнул король Каурии, будто каждое слово было щитом, которым он прикрывался от истины. — Всё это — глупая попытка отомстить. Здесь нет ни единого правдивого слова. Где вы вообще достали эти бумажки? Не удивлюсь, если сочинили их сами!

В этот момент подняла руку королева‑регент Астарина — спокойно, без спешки, словно знала, что сейчас её голос будет весить больше любого крика.

— Хочу сказать, что эти документы были извлечены из сейфа бывшего короля Астарина и переданы Повелительнице лично мной, — произнесла она ровно, и в зале снова стало тихо.

Это была правда. И хотя Анна давно подозревала, что за трагедией в Иррилии стоял Григориан, она и не догадывалась, что в этом участвовал и Каурия. Король Каурии оказался куда умнее и хитрее — он ни разу не выдал своего участия. Правда всплыла лишь тогда, когда Эриэлла начала разбирать бумаги, оставленные супругом. Именно она и рассказала обо всём Анне.

— Мой супруг был человеком жадным, эгоистичным и недоверчивым, — продолжила Эриэлла, и в её голосе не было ни оправдания, ни ненависти — только горькая ясность. — Каждое своё письмо он помечал личной печатью рода и того же требовал от собеседника. Вы можете убедиться в этом, взглянув в нижний правый уголок бумаги.

Многие действительно склонились над листами, рассматривали печати, показывали их соседям, тихо переговаривались, кивали, будто складывали мозаику из осколков.

— Несмотря на то что в каждом письме говорилось о необходимости уничтожить его после прочтения, Григориан этого не делал. Подозреваю, что он хранил их ради собственной безопасности, — добавила Эриэлла.

С каждым её словом король Каурии бледнел всё сильнее. Если в начале он напоминал разъярённого льва, готового броситься на врага, то теперь стал похож на загнанного кролика, который понимает: выхода нет.

— В свою очередь хочу сказать, что Астарина понесёт ответственность за содеянное, — склонила голову королева‑регент, и в этом поклоне была не слабость, а достоинство человека, который готов принять на себя тяжесть последствий.

— Вы не желаете объясниться? — обратилась к королю Каурии королева Фринстана, и в её вопросе не было сочувствия — только холодная необходимость услышать хоть какое‑то оправдание, прежде чем приговор станет окончательным.

В её пальцах лежало одно из тех самых писем — пожелтевшее по краям, будто впитавшее в себя годы молчания и лжи. Строки шептали о том, как королям Астарина и Каурии всё сильнее претила «добренькая» политика короля Иррилии — та самая, что ставила милосердие выше силы, а переговоры — выше меча. С каждым годом их недовольство обрастало шипами, пока однажды терпение не лопнуло, как перетянутая струна. И тогда они решили избавиться от Рейнварджа.